— Я в кромешном смысле.

— Не понял.

— У тебя койка несчастливая. Она раньше в другой палате стояла. У тяжелых. Два жмура. На ней никто не хотел спать. Тогда распорядились сюда переставить. Здесь летальных исходов не наблюдается.

— Ну и что?

— И сразу жмур.

— То есть?

— Мужчина в полном расцвете лет. Заражение. Обширный абсцесс.

— И теперь я здесь? Четвертый?

— Пятый.

— То есть?

— На койке этой еще медсестра кончилась. Давно, правда.

— От заражения?

— От любви. Таблеток даванула. Ты, стало быть, пятый.

— Спасибо на добром слове.

— Как только привставать можно будет, мы тебя перетащим. Силовым способом. Иначе никто не позволит. А тут самозахват.

— Накажут.

— Кто тебя накажет?

— Костя.

— Тут повыше Кости есть начальники. Думаю, завтра к вечеру тебя аккуратно переведем. Если койка будет. Одна пустая.

— А если не будет?

— Дождемся момента.

— Так другой кто-то будет на плохом месте.

— Другой пусть. А тебе еще статьи писать. Хочешь, я туда лягу?

— Нет, зачем? Тебе на «Соколе» трудиться. Когда станки запустят.

— Думаешь, запустят?

— А куда они денутся? Военная угроза приближается. Противостояние.

— Вот это по-нашему. По-рабочему.

Потом была ночь. Желнин от укола отказался. Ему было намного легче, чем до операции. То, что он принимал за неполадки в желудке, оказалось гораздо проще и устранимее. Теперь только нытье в распоротом и сшитом боку, не боль уже, а так — предчувствие скорого освобождения от нее.

Ночь как ночь. Разнообразный храп и постанывание. Те, кто ходит, путешествуют по всегдашней необходимости в конец коридора, возвращаются, укладываются, от этого просыпаются другие, опять засыпают, но кто-то проходит по коридору, и все начинается сначала. Больница.

Утром Желнина осмотрел Костя, отчего-то развеселился, спросил сестру о температуре, подержался за спинку кровати, чего-то той же сестре велел и отправился по другим неотложным делам.

Судьба благоволила к заговорщикам. Часов около восьми вечера, после обхода, с помощью Мощеного Михаила (бывают же чудесные фамилии), говоруна в красной майке, он привстал, оказался на ногах и медленно, аккуратно, едва переставляя ноги, перешел на другое присутственное место, где так же со всеми предосторожностями улегся. Затем аккуратно выпил глотка два теплого, несладкого чая. Новое место ему неожиданно понравилось. Он лежал лицом к окну, уже давно стемнело, и падающий снег переливался в бликах близких фонарей.

Ночью дежурила другая смена, и на нехорошее место положили какого-то молодого мужика, студента, крупного и совсем недавно бывшего розовощеким. Маневр можно было считать успешно завершенным.

…Парень очнулся часов около пяти. Желнин даже совершенно точно потом смог назвать время. Он уснул только что, проснувшись, не мог понять, сколь долго маялся в предбаннике сонном, в прихожей непостижимого, дающего нам отдохновение и Знаки…

Белых халатов давно никто в больничке не носил. По какому-то гуманитарному каналу, вместе с пайками и лекарствами, пришли халаты цвета морской волны. Униформа. «А что, если бы всех врачей, нянечек, медсестер и поварих одеть в кумачовые халаты?» — подумал Желнин и рассмеялся от лихого видения. А сон ему снился какой-то мутный, непонятный, хотелось одновременно и забыть его, и вспомнить, потому что был он каким-то образом важен. А очнувшись, он увидел белое пятно в палате, то есть халат столь милый и привычный.