Оба мужчины молчали какое-то время.

— Этот момент очень горек для меня, — сказал Клейдемос. — Найти друга только для того, чтобы навсегда потерять его, очень печально.

— Не говори так, Два-Имени. Ты когда-нибудь представлял себе, когда покидал Кипр, что однажды ты найдешь того маленького мальчика, который уже превратился в мужчину, одним пасмурным утром во Фракии под кроной одинокого дуба? Кто знает, Два-Имени, — судьба человека в руках Зевса, возможно, мы встретимся снова в один прекрасный день.

— Возможно, — пробормотал Клейдемос.

— Тогда, прощай, — сказал Лахгал. Голос его слегка дрожал.

— Неужели ты не обнимешь своего старого друга перед тем, как оставить его навсегда?

Лахгал крепко прижал его.

— Да защитят тебя боги, Два-Имени. Твоя жизнь была тяжелая, как и моя, — сказал он, не отпуская его. — Что будет, то будет, но все к лучшему.

— Да воздадут тебе боги, — сказал Клейдемос, отпуская друга. — Теперь иди.

Лахгал прыгнул на своего осла, и, ударив его пятками, понесся через зеленую равнину. Он то пропадал в золотистых облаках мякины, которую селяне подбрасывали в воздух, то появлялся вновь, когда они рассеивались.

Клейдемос смотрел на удаляющегося друга, пока не поднялся ветер, кружа поблескивающую соломенную пыль. Спартанец отвязал коня, готовясь продолжить свой путь. Он усаживался в седло, когда вдруг услышал далекий крик, принесенный ветром. Обернулся: за облаком пыли на вершине холма, освещенного солнцем, едва можно было различить небольшую темную фигуру, размахивающую руками.

В какое-то мгновенье он совершенно отчетливо услышал: «Два-Имени!..»

Затем ветер изменил направление, и фигура исчезла в облаке поднявшейся пыли, окутавшей склоны холма.

***

Павсаний подгонял своего коня, поднимаясь по крутому склону и направляясь к развалинам, известным как «гробница Менелая». Теперь уже на небольшом расстоянии от нее, он натянул поводья, переводя лошадь на медленный бег.

Он оглянулся, чтобы проверить дорогу, по которой приехал из Спарты: никто не следовал за ним. Царь слез с коня и привязал его уздечкой к дереву. Пешком он направился к развалинам, которые заросли куманикой с торчащими из нее пнями диких смоковниц. Солнце садилось за горным кряжем Тайгет, видневшимся вдали.

Он вошел в разрушающиеся стены, с мечом в руке, продвигаясь очень осторожно. Колонна, разъеденная временем, скрывала главное помещение гробницы; скорее всего это была погребальная камера; а через широкое отверстие в покосившимся потолке виднелось небо.

Он тихо подался вперед и увидел эфора Эписфена, который сидел на квадратном камне.

Теперь он вышел на открытое пространство и вложил меч в ножны.

— Привет, Эписфен. Ты долго ждал?

— Нет, не долго. Я вчера утром выехал из города, сообщив, что уезжаю в свой сельский дом, который, как тебе известно, находится поблизости. Если за тобой никто не следит, то никто не узнает об этой встрече.

Царь сел на пень дерева.

— Не беспокойся, никто не следовал за мной, Ну, что ты должен сказать мне?

— Совет эфоров не нашел ни одной причины, по которой можно было бы обвинить тебя.

— Что же относительно криптии? — беспокойно спросил Павсаний.

— Криптии могут состряпать доказательства и там, где их не существует вообще, как ты хорошо знаешь.

Тебе повезло, потому что в городе до сих пор господствует справедливость.

— Таким образом, я могу легко приступить к командованию в Византии. Время года, наиболее благоприятное для мореплавания, подходит к концу; я должен уехать по возможности быстрее.