Он натянул капюшон на голову и ушел.

Офицер подошел к узнику и привел его в чувство, вылив ему на голову ведро холодной воды. Он подошел к жаровне.

Перед глазами Караса был сплошной туман. Когда он рассеялся, ужас охватил его, разрывая душу: раскаленный добела железный прут маячил перед его лицом на расстоянии, равном ширине ладони. Он чувствовал его обжигающий жар.

— Сейчас ты заговоришь, — спокойно сказал офицер, хватая его за волосы.

Карас напряг все свои мышцы, бесполезно и отчаянно пытаясь вырваться, но парализующие судороги сковали его тело, которое уже превзошло все мыслимые и немыслимые человеческие возможности. Призывая все свои скрытые резервы энергии, он неподвижно сидел, как раненый кабан перед лицом своры собак, окровавленный и уставший от сопротивления, прислонясь к стволу дерева, ожидая, когда копье охотника пронзит его горло.

— Говори! — велел офицер, поднося кочергу еще ближе.

Карас высморкался кровью.

— Я не знаю… ничего не знаю! — заревел он. В уголках рта пенилась кровь.

Офицер схватил его еще крепче и ткнул раскаленным железом ему в левый глаз.

Крик Караса взорвался в застенке и прошел через стены Дома Совета, — дикий звериный рев, который заполнил площадь, испугав двух гоплитов, лениво и сонно опирающихся на свои копья.

Почти сразу после этого офицер криптии покинул Дом Совета и, не отдавая чести отсалютовавшим ему охранникам, прошел через опустевшую площадь и исчез в ночи.

Он выполнил свою работу добросовестно в точном соответствии с полученными приказами. Он был убежден, что этот несчастный, там, в подземных казематах не знал ничего, вообще ничего.

Жалкий пастух не мог быть таким упрямым или таким сильным. Он заставил его поверить, что ослепил его на оба глаза, но все равно он не сказал ни единого слова. Он увидел непередаваемый ужас в единственном, распухшем глазу человека перед тем, как тот упал без сознания.

Он снял с него цепи перед уходом, оставил открытой дверь в подземный ход, который кончался далеко за городом. Его люди получили приказ ждать на выходе из этого подземного хода и везде следовать за Карасом, не спуская с него глаз.

Эфор Мнесикл был прав. Если этот человек до сих пор оставался в живых, но у него не хватило здравого смысла убежать куда-нибудь подальше, как он мог это сделать, и если он действительно участвовал в заговоре Павсания, то его охватит ненависть, и эта ненависть выдаст его. В конце концов, все станет ясно.

Он был рад, наконец, вернуться в свои казармы и отдохнуть после такого утомительного и трудного дня.

Карас стал приходить в сознание от дуновения холодного ветра, который врывался в открытую дверь. Невообразимая боль в левой глазнице напоминала ему о жестоком увечье, которое ему пришлось испытать.

Непроглядная темная ночь вокруг на какое-то мгновенье заставила его поверить, что он ослеп полностью на оба глаза. Он расплакался; все кончено, теперь он надеялся только на то, что смерть наступит очень скоро.

Но стали проясняться какие-то тени, он понял, что может различать границы предметов, окружавших его. Он увидел цепи, свисающие со стены: его освободили! Он неуверенно встал на ноги и осмотрелся вокруг, замечая открытую дверь.

Он, наконец, побрел по мрачному ходу, спотыкаясь, отскакивая, когда натыкался на жутких тварей, живущих в темных углублениях и нишах подземного хода.

Наконец, порыв свежего воздуха ударил в лицо, а на входе подземного коридора он увидел созвездие Ориона, мерцающее в молочном небе. Приближался рассвет. Он выбрался из подземного хода и зашагал по опустевшим полям, пока не пришел к берегам Еврота.

Он встал на колени и вымыл окровавленную глазницу, задыхаясь от острой боли, вызванной холодной водой.