— Проходи сюда, — сказала женщина, все еще не оборачиваясь к юноше.

Талос прошел к очагу с другой стороны и сел на пол, на одну из циновок. Лицо женщины, освещаемое только последними тлеющими красными углями, казалось призрачным. Серые глаза остановили на нем свой взгляд из-под полуопущенных век.

— В нем есть что-то пугающее, — вдруг сказала она, поворачиваясь к Карасу. — Но не могу я понять, что именно.

Талос встревожился: как эта женщина могла говорить такие вещи? Кто она такая? Ему никогда не приходилось видеть никого, похожего на нее.

Старуха закрыла глаза, потом что-то достала из своего мешка и бросила на тлеющие угольки, в воздух поднялось густое облако дыма, насыщенного благовониями.

— Нет, Периалла! — воскликнул Карас.

Женщина даже не взглянула на него и склонилась над очагом, вдыхая поднимающиеся пары. Она схватила посох, который стоял около нее, начала ритмично раскачивать его, позвякивая побрякушками.

Талос почувствовал, что он пьянеет, словно крепкое вино ударило ему в голову.

Периалла часто и тяжело дышала, сотрясаемая дрожью. Тело оцепенело, на лбу выступили капли пота. Вдруг из груди ее исторглись горькие, болезненные стенания, словно острый клинок пронзил нутро:

— Всемогущие боги! — пронзительно вскрикнула она. — Всемогущие боги, позвольте Периалле видеть!

Старуха изнемогала, голова склонилась вперед, ловя губами воздух. Вдруг она встала, опираясь на посох, открыла глаза. Они были неподвижными, широко раскрытыми, остекленевшими. Глухой далекий вой послышался в лесу. Женщина начала говорить:

— Твое знамение… О, Бог Волков, Феб, Периалла слышит тебя… Периалла видит…

Она стала звенеть побрякушками, произнося нараспев странные слова, а мужчины молча наблюдали за ее трансом, не смея пошевелить и пальцем. В неразборчивом бессмысленном речитативе отдельные слова становились отчетливыми, как ветки дерева, всплывающие на поверхность, в море тумана, затем слова стали приобретать смысл, связываясь друг с другом:

Периалла закрыла глаза и успокоилась, затихая. Затем снова начала вертеть посох в руках. Из уст ее исходил странный, равномерный речитатив, сначала приятный и низкий, и затем жесткий, резкий.

Пророчица, казалось, что-то искала в своих видениях. Беспокойные, ужасные мысли промелькнули во взоре и отразились на лбу, который немыслимо сморщился, словно охваченный внезапной болезненной судорогой. Ее глаза, казалось, уставились в пустоту, затем остановились на Талосе. Вдруг, совершенно неожиданно вырвались слова:

Периалла исчезла точно так же, как и появилась, хотя образ странствующей старой пророчицы сохранялся в течение долгих лет в рассказах горных пастухов.

Обман открылся, царя Клеомена свергли с престола за то, что он отправил в изгнание Демарата. Однажды на рассвете Клеомен покинул Спарту, закутанный в плащ, в седле черного породистого коня.

К нему присоединилось несколько его близких друзей, среди которых был и Крафиппос, владелец Пелиаса и Талоса. Крестьянин с дочерью были вынуждены покинуть ферму, чтобы отправиться вместе со своим хозяином в дальние края.

И вот, как-то летним вечером Талос стоял во дворе и наблюдал, как Антинея уезжает вместе с отцом. Он провожать ее взглядом, размахивая обеими руками в воздухе до тех пор, пока она не растворилась за пеленой горячих слез. Сердце его замкнулось, — так раненый дикобраз расправляет свои иглы: больше никогда никакая женщина не сможет быть столь желанной и прекрасной в его глазах.

Он вернулся к горе, когда Спарта приветствовала нового царя: Леонида, сына Анаксандрида из рода Геркулеса.

ГЛАВА 7

Великий царь

Изгой Демарат сидел в передней великолепного зала, мрачно наблюдая за дверями, украшенными эмалевым узором, охраняемыми с двух сторон двумя рослыми воинами Бессмертной Стражи.