— Не знаю, — откликнулся Бритос. — У меня руки чешутся… Такого никогда не было, даже при Фермопилах. Я ждал этого момента в течение долгих месяцев. А сейчас мне все-таки хочется, чтобы он никогда не наступил. Существует очень много всего, чтобы мне хотелось бы узнать, о себе, о тебе. Но наше время кончилось. Если я окажусь победителем в сражении, то моя жизнь и твоя жизнь пойдут разными дорогами. Но даже если я проиграю, я никогда уже не смогу узнать ничего больше, нежели знаю сейчас.

Мы сотни раз сражались вместе, защищая друг друга. Мы убивали ради жизни, или просто ради выживания, точно так, как ты и сказал той ночью у моря. И все же до сих пор я не знаю, почему все это случилось; почему илот сохранил мне жизнь… Человек, который однажды видел острие моего дротика, приставленного к своему горлу. Не знаю, что удержало меня в тот день, и почему я не убил тебя. Не знаю, кто дал тебе в руки лук, и причину, по которой ты оставил свою мать и свой народ…

Талос, сидевший, прислонившись к дикому оливковому дереву, спиной к Бритосу, при этих словах повернулся к нему лицом. Он нахмурился, крутя стебель дикого овса между пальцами, словно стараясь что-то вспомнить. А затем заговорил:

Стансы, исходящие из глубин его разума, сразу же стали понятны: стансы Периаллы, изгнанницы-пифии.

— Что ты говоришь, Талос? — спросил Бритос, отвлекаясь от своих мыслей.

— Это пророчество, Бритос, которое только сейчас стало мне понятно. Дракон Клеоменидов и волк Тайгета ранили друг друга с безжалостной ненавистью, а затем вместе ринулись к славе. «Тот, кто струсил» и «Хранитель стада» — это ты и я.

— Кто произнес эти слова? Когда? — настаивал Бритос.

— Эти слова — слова истинной предсказательницы. Ты помнишь пифию Периаллу?

— Да, — пробормотал Бритос. — И я помню отвратительную смерть царя Клеомена.

— Я встретил ее однажды, давным-давно, в лачуге Караса, она предсказала мое будущее. Эти строки запали мне в голову. Я никогда не понимал их смысла, до самого последнего времени, и только сейчас я вдруг услышали, как они эхом прозвучали внутри меня. Что-то объединяет наши судьбы, Бритос: это именно то, что остановило твою руку в ту ночь в лесу. Но больше я ничего не знаю, я не могу ничего увидеть. Истину знают лишь боги, Бритос, но в их мысли мы можем проникнуть только очень редко.

— Что еще сказал пифия?

— Она говорила и многое другое, то, что я до сих пор никак не могу растолковать; безусловно, еще не наступил подходящий момент. Ты спрашиваешь, почему в моих руках оказался этот великолепный лук из рога? Хорошо, я расскажу. Он был доверен мне много лет тому назад, с тем, чтобы я сохранил его. Тот человек, кто дал его мне, научил меня пользоваться им, точно так же, как он научил меня ловко владеть хромой ногой и управлять своим телом. Он воспитал меня и обучил мой разум и мое сердце всему, что мне известно. Этот лук хранит тайну моего народа. Не проси меня раскрывать тебе еще что-нибудь, я больше ничего не скажу, потому что ты спартанец, Бритос… Твоя раса поработила мой народ.

— Ты воин… Талос, ты воин, разве не так? Воин и вождь своего народа. Возможно, это и объединяет нас, но все же делает различными наши судьбы. Даже если сами мы этого искренне пожелаем, мы не можем пренебрегать теми ограничениями, которые боги предначертали для нас.

— Не боги, Бритос… Люди! Посмотри на меня… Никто не рождается рабом! Ты когда-нибудь видел, чтобы я испугался? Ты когда-нибудь видел, чтобы я предавал друзей? И все же годами я пас отары Крифиппоса, возделывал его поля, повинуясь без какого-либо протеста, тайно страдая и плача от унижения и боли.