Бритос пристально смотрел на него и, если бы Талос мог бы увидеть в темноте выражение глаз Бритоса, то он обязательно узнал бы полный боли и сострадания взгляд воина с изображением дракона на щите, там, в долине, в тот безвозвратно ушедший день его отрочества.

— Талос, — выдохнул Бритос с неожиданным возбуждением в голосе. — Талос, но ты…

— Нет, Бритос, то, что ты возомнил, — неправда. Моего отца звали Хилас, сын Леобота, илот. Мою ногу повредила повивальная бабка, которая тащила меня из чрева матери. Это правда, рассказанная мне моим дедом Критолаосом, самым мудрым и искренним из людей. Именно поэтому тот, кого спартанцы называют калекой, известен среди своего народа как Талос-волк.

Оба юноши сидели молча, наблюдая за кострами на равнине. Иногда, время от времени, до них доносились голоса перекликающихся часовых, смешивающиеся со стрекотом кузнечиков.

Талос снова подал голос.

— Итак, — продолжил он, — с первым светом нового дня наши пути расходятся. Завтра я помогу тебе надеть доспехи, как и подобает илоту, но затем ты будешь действовать один, потому что на поле брани нет славы для моего народа — только смерть. Помни, что под этим бронзовым нагрудником будет биться сердце Талоса, вместе с твоим. — Он замолчал, крутя овсяный стебелек, потому что в его горле застрял комок.

Бритос этой ночью рыдал, впервые в своей жизни. Рыдал беззвучно, но искренно.

Павсаний, после совещания со своими офицерами и командующими силами союзников, понял, что невозможно далее оставаться на занимаемых позициях, потому что пехота гоплитов, тяжеловооруженных воинов, была неспособна противостоять непрерывным и смертоносным вылазкам персидской конницы.

Отвод войск на более защищенную позицию, которая должна быть более выгодной для атаки, оставался единственным решением, приемлемым в данной ситуации.

Царь согласился привести план действий в исполнение. Сначала двинулись союзники, под покровом ночи, не гася костры, чтобы создать для врага иллюзию, что они все еще стоят лагерем на том же самом месте.

Предполагалось, что они должны пройти к узкой полосе земли около храма Геры в городе Платеи.

Пелопоннессцы и афиняне, занимающие правое крыло формирования, должны были проследовать за союзниками двумя параллельными колоннами.

Но темнота, которая скрывала их маневр, также опустилась и на войска, изменяющие свои позиции. Царь Спарты вскоре понял, что между отрядами была утрачена связь, потеряна возможность взаимодействия.

Только одним афинянам удалось поддерживать стройность передвижения, оставаясь вместе, на расстоянии, равном приблизительно одной стадии от пелопоннесских войск Павсания, перемещающихся вдоль линии холмов, примерно на половине высоты склона, чтобы обезопасить себя от возможных атак конницы персов.

На самом же деле, им не пришлось долго ждать врага: как только первые лучи солнца осветили равнину, лазутчики Мардония поняли, что греки покинули свой лагерь.

Военачальник приказал армии выступать немедленно и отправил конницу преследовать отступающих греков. Как только они вступили в борьбу с тыловой охраной Павсания, началась адская карусель.

Отряды конницы сновали вокруг передвигающихся колонн, осыпая их градом стрел и дротиков.