Дональд Уэстлейк. Спасите, меня держат в тюряге
1
Посвящается Эбби, нежной тюремщице
Временами мне кажется, что я хороший человек, а иногда – что плохой. Хотел бы я определиться, чтобы точно знать, какой позиции придерживаться. Первое, что сказал мне начальник тюрьмы Гадмор: – В общем-то ты не такой уж плохой парень, Кунт. – Кюнт, – поспешно поправил я и пояснил: – Пишется с умлаутом. – С чем? – С умлаутом. – Я оттопырил два пальца, словно собираясь ткнуть ими кому-нибудь в глаза. – Две точки над U. Это немецкая фамилия. Гадмор нахмурился, всматриваясь в мои бумаги. – Здесь сказано, что ты родился в Райе, штат Нью-Йорк. – Да, сэр, – кивнул я. – Рай, штат Нью-Йорк. – Получается, ты гражданин США, – сказал он и пристально посмотрел на меня сквозь очки в проволочной оправе, словно ожидая, что я начну с ним спорить. – Мои родители переехали из Германии, – сказал я. – В 1937. – Но ты родился здесь. – Гадмор постучал пальцем по столешнице, будто подчёркивая, что это произошло прямо в этом кабинете, на столе. – Так я и не отказываюсь от американского гражданства, – сказал я. – И не советую тебе этого делать. Ни к чему хорошему это не приведёт. Я решил, что путаница с моим происхождением распутается сама собой, и любые слова тут излишни, поэтому помолчал. Начальник Гадмор ещё некоторое время угрюмо разглядывал меня, очевидно, желая убедиться, что от меня больше не последуют спорные заявления, затем опустил взгляд, продолжив изучение моего личного дела. На макушке у него имелась круглая лысина, похожая на меленькую оладью на мёртвом ёжике. Голова выглядела очень серьёзно. Здесь всё было всерьёз: начальник, кабинет, сам факт, что мы находились в тюрьме. Теперь я оценил эту серьёзность по достоинству – как мне кажется, нужда в ней давно назревала в моей жизни. Похоже, тюрьма пойдёт мне на пользу. Начальник тюрьмы погрузился в чтение моей биографии. Я убил немного времени, рассматривая латунную табличку с его именем на столе: «Начальник тюрьмы Юстас Б. Гадмор». Затем я принялся оглядывать этот маленький захламленный кабинет: тёмные картотечные шкафы, фотопортреты государственных чиновников, развешанные на казённо-зелёных стенах, перекосившиеся венецианские жалюзи на большом окне позади стола. Глядя в окно поверх лысины начальника, я видел что-то напоминающее небольшой сад, окружённый каменными стенами тюрьмы. Толстый пожилой мужчина в тюремной робе под серым ноябрьским небом обматывал мешковиной кустарники, растущие по периметру сада. Узкая, мощёная кирпичом дорожка отделяла кусты и газон от центральной клумбы, которую поздней осенью покрывали лишь мёртвые засохшие стебли. «Следующей весной, – подумал я, – увижу, как там распускаются цветы». В целом это была вдохновляющая мысль. Начальник тюрьмы Гадмор поднял голову. Когда он смотрел на меня сквозь очки, я уже не видел его лысину. – Мы тут не любим шутников, – сказал он. – Да, сэр, – ответил я. Тук-тук – он постучал пальцем по моему делу. – Мне это чтение не кажется забавным, – заявил он. – Согласен, сэр. – Желая расположить Гадмора к себе, я добавил: – Я вылечился, сэр. – Вылечился? – Он прищурился, словно стараясь спрятать глаза за скулами. – Ты хочешь сказать, что был психом? Хотел ли я это сказать? – Не совсем, сэр, – ответил я. – На суде не было заявления о невменяемости, – сказал Гадмор. – Нет, сэр. Потому что я не был психом. – Уж не знаю, кем ты был, – сказал начальник, снова постучав пальцем по документам – тук-тук, – но ты причинил немалый вред ряду людей. |
