|
Когда отъехали от ворот на километр, Настя остановила машину. — Дядя Петя, — сказала она, — ты там под сиденьем пошарь — должна быть такая сумочка брезентовая, как бы от противогаза. — Есть такая, — сказал дядя Петя. — Ты её открой и кружки достань. И бутылочку возьми из ящика. — Да, — сказал дядя Петя. — Командир, слезай. Юра сполз вниз. Он был как деревянный. Всё, что происходило, происходило не с ним. — Держи ровно. — Дядя Петя сунул ему небольшую кружечку из нержавейки, другие раздал экипажу. Отвинтил колпачок «Трёх танкистов». Разлил. — Скажи слово, командир. — Земля пухом, — сказал Юра. — Не знаю, во что ты верил, брат Буравчик, но пусть тебе там будет хорошо. Выпили, закусили кусочками ржаного сухаря. — А теперь, — сказала Настя, — дядя Петя за руль, я наверх, а ты, командир, — на заднее, и спать. — Ну нет, — сказал Юра. — Ну да. Тебе сейчас дыхание вернуть надо. А без этого от тебя одни траблы будут — и никакого толку. Допей пузырь и не возникай. — Так заметно? — спросил Юра. — Угу, — сказал Назаренко. — Даже я, толстокожий… — …и ни фига не женственный, — закончила Настя. — Поехали. Она забралась в турель. Теперь перед Юриным лицом в опасной близости от него маячили её ноги. В мешковатых штанах и тяжёлых берцах. Юра налил полную кружку водки и выпил как воду, не чувствуя ни вкуса, ни градуса. В бутылке ещё немного плескалось. Это он оставил на потом. Машина тронулась, и Юра вдруг как бы опрокинулся назад, сквозь спинку сиденья. Там была темнота. Спустя вечность он открыл глаза, но не проснулся. В лицо ему светил сальный луч плохого китайского фонаря. — А это наш командир, — сказала Настя. — И чаго он таки квелы? — поинтересовался незнакомый голос. — День был тяжёлый. Замотало. — Ясны перац… Так яка, кажаш, твого прозвишча? — Малой. Константин Георгиевич. — Гэто доцент ци што? — Да, он. — Адразу б сказала — мол, жинка Доцента. А то — малой, малой… Валяйте, едзьце. Сторожко там — ноч, уся паскуддзе вонки. А за патроны дзякую вам. — И за спиртягу, — добавил кто-то густым басом. Юра закрыл глаза и позволил себе утонуть. Потом он в глубине своего беспамятства понял, что вся эта сцена происходила в темноте — а значит, бесконечный полярный день закончился. Когда Юра пришёл в себя, машина стояла косо. Очень косо. Вдали бубнили голоса. Было не то чтобы светло, а примерно как в пасмурный день на рассвете. |
