|
Взволнованный тон, которым был задан вопрос, вызывал на откровенный разговор. Но какое отношение это имеет к пресловутому брату Спаркса? Это было непонятно, но Дойл успокаивал себя тем, что и прежде в их беседе случались отклонения от темы, даже гораздо более странные, чем сейчас. — Да, Джек, безусловно тревожит, — ответил Дойл, переключаясь на предложенную тему. — Сейчас я с удовольствием разглядываю эту сверкающую залу, наслаждаюсь атмосферой праздника вместе с этими симпатичными людьми, восхитительной едой, и мне хочется сказать: вот это и есть лучшее, что может предложить нам цивилизованное общество. Все это плоды образованности, достижений науки и социальной эволюции. Но царящее здесь воодушевление иллюзорно. Да и процент тех, кто может позволить себе все это, крайне ничтожен. Пока мы сидим тут и упиваемся собственной изысканностью и утонченностью, в двух шагах от нас существуют люди, жизнь которых представляет собой череду невыносимых страданий и боли. Я хочу спросить себя: если в мире так много несчастных людей, значит ли это, что наше общество чего-то достигло? Какие ценности мы оставим после себя? Что мы завещаем нашим потомкам? — На эти вопросы трудно ответить, — в раздумье проговорил Спаркс. — Будущее поколение само решит, что мы внесли в развитие общества. Почему одна эпоха оставляет след в истории человечества, а другая предается забвению? Каковы критерии отбора? Что важнее: достижения человеческого разума или деяния человеческих рук? Елизаветинская эпоха подарила нам поэзию, которой мы наслаждаемся по сей день, ибо язык ее понятен нам. Египтяне возвели гигантские пирамиды, но их смысл для нас — тайна. Вполне возможно, что их достижения неповторимы. И в этом-то, быть может, весь секрет… — Но какой из двух этих фактов важнее? Будут ли о нашей эпохе судить по возведенным нами монументам, мостам и железнодорожным вокзалам или предпочтение отдадут свершениям науки и искусства? — спросил Дойл. — Мне кажется бесспорным, что благодаря исследованиям в области медицины мы научились продлевать человеческую жизнь, — сказал Спаркс. — Это так. Однако многие открытия совершались в условиях именно процветающего общества. Я не стану спорить, что комфорт нашей жизни зависит от массового производства товаров потребления. Но весь вопрос в том, чем за это приходится расплачиваться. Нечеловеческие условия труда, загрязнение атмосферы и вообще безжалостное отношение к природе… Таким образом, без достижений медицины долго просуществовать в условиях «процветания» мы бы не сумели. Что же касается простых людей, которые умудряются выживать каким-то чудом, то для них долгая жизнь теряет всякую привлекательность. Они лишены возможности радоваться и быть счастливыми, у них на это просто нет времени! — Но если на минуту забыть о страданиях этих несчастных — хотя в той или иной степени страдают все, — разве нельзя сказать, что благодаря научным достижениям мы стоим на пороге новой эпохи? Только представьте себе, Дойл, все эти восхитительные изобретения, которые очень скоро придут на помощь людям: электричество, автомобили, телефон, пишущие машинки, высокоразвитые способы коммуникации, свобода передвижения по всей планете… Словом, образованность победит невежество, — объявил Спаркс. — И вы всерьез полагаете, что все эти чудеса изменят некоторые свойства натуры человека? Присущие извечно? — удивился Дойл. — Какие свойства вы имеете в виду, Дойл? — Стремление к власти, например. Стадное чувство. Инстинкт самосохранения… — И, вероятно, инстинкт выживания, — продолжил Спаркс. — Выживает сильнейший… — За счет слабых. |
