— Но-но-но, — говорил мне Груздь, — не хами.

Примечательно, что на протяжении всех их заочных бесед я всегда молчала как рыба, но всегда в итоге получалось, что обоих я смертельно оскорбила.

— Пресс-конференция посвящена эпидемии ящура, — докладывал зачем-то мне Сусекин.

— Подумать только, какие сложные слова! — восклицал Груздь. — Никогда бы не подумал, что некоторые твои туповатые коллеги знают, что такое ящур. С ума сойти.

— Ящур — это предок, — злобно шутил Сусекин, — и убедительно прошу тебя впредь так не умничать.

Сусекин уходил, хлопнув дверью, а Груздь еще минут двадцать ругал меня за непочтительное отношение к начальству.

Как только я зашла в отдел, Валя Груздь принялся кидать на меня вопросительно-недовольные взгляды, время от времени вскидывая мохнатые брови и явно намекая, что с минуты на минуту я должна сдать ему текст статьи о семинаре в «Роще». Я представляла себе, куда переместятся его брови после того, как я дождусь Мохова и отпрошусь еще на две недели безо всяких статей, и мне становилось и стыдно, и смешно одновременно.

И тут в отдел политики ворвался мой бывший начальник — зав. отделом происшествий Полуянов, в просторечье — Майонез.

— Сидишь? — заорал он. — Дурака валяешь? Не выйдет!

— А что такое, Александр Иванович? — кротко спросила я, прекрасно понимая, на что он намекает.

— Тебе же, дуре, опять повезло! — продолжал орать Майонез. — Там тетку грохнули и еще одного чуть не подорвали! И ты все видела! Где материал?!

— Позвольте, Александр Иванович, — возмущенно шевеля бровями, встрял Валя. — Митина работает в нашем отделе, и я не очень понимаю, при чем здесь вы?

— А ваш отдел, если этот гадюшник можно так назвать, что-то понимает в убийствах? — язвительно поинтересовался Майонез.

— Где уж нам, — холодно усмехнулся Валя. — Мы все больше по политической части, там все просто, отверткой ткни — и порядок.

— Вот и я о том же, — согласился Майонез. — Так что я ее забираю.

— Нет, — твердо сказал Валя. — Об этом не может быть и речи.

Я пригнулась к столу, проклиная фирму «Сименс» за то, что она производит такие маленькие мониторы — за ними совершенно невозможно спрятаться.

— Что ты там стелешься? — заорал на меня Майонез. — Вставай и пошли!

— Сиди! — повысил голос Валя и взметнул вверх правую бровь. — Сиди и не двигайся!

Тут терпение мое и закончилось. Вообще-то характер у меня ангельский, но всему же есть предел. Один придурок — это я про Майонеза — измывался надо мной три года, а когда я уходила в отдел политики, напутствовал меня словами: «Баба с возу — кобыле легче». Другой жлобяра — это я о Грузде — три месяца зудел, что по блату надо устраиваться в овощную палатку, а не в элитное творческое подразделение. И все мои заметки сопровождал одними и теми же добрыми словами: «Боже, какой дилетантизм!» А теперь я, оказывается, им обоим что-то должна.

Гордо выпрямившись (хотя, подозреваю, вид у меня был довольно жалкий), я шмякнула на стол мамин рецепт на очки — единственный документ с печатью медицинского учреждения, который мне удалось отыскать в своей сумке, — и злобно сообщила:

— Вот мой больничный, так что до окончательного выздоровления я не могу написать ни строчки.

— И чем же ты больна, дорогая? — прищурился Майонез.