— За подобные штучки года на два можно сесть, — сердито сказал полковник. — Кстати, там к тебе пришли. Симкина Элеонора Генриховна.

— А Леонид выехал? — заволновался Василий.

— Выехал. А почему ты погнал его в редакцию «Секс-моды» во время допроса Симкиной?

— Потому что Симкина видела его на семинаре в «Роще». Для нее он — Манукян. Да и в отсутствие главной редакторши сотрудники будут поразговорчивее.

— Она ждет в коридоре, — сказал Зайцев, удобно усаживаясь за стол Леонида.

— Извините, Сергей Иванович. — Василий виновато потупился. — С женщинами предпочитаю встречаться один на один.

— Женщина, сидящая в коридоре, старше тебя на двадцать лет, а весит ровно столько же, сколько ты, — сообщил мстительный Зайцев. — Впрочем, любви все возрасты покорны и все весовые категории.

— Не знаю, как любви, но допросу — точно. Напугайте ее, пожалуйста, товарищ полковник, а? Скажите, что я зверюга злобный и женоненавистник. Посоветуйте ей мужаться и все такое.

— Правду говорить легко и приятно, — кивнул Зайцев, а через минуту в кабинет протиснулась тучная дама в шелковых одеждах.

— Разрешите?

Она была напугана похлеще Иратова, и на Василия смотрела, как на убийцу-маньяка.

— Я вам не нравлюсь? — кокетливо спросил старший оперуполномоченный, чем буквально пригвоздил Симкину к месту у двери. Казалось, подошвы ее модных туфель прилипли к полу, и оторвать их она не в состоянии.

— Нет, я понимаю, внешность у меня не идеальная, — продолжал Василий. — Да и лишний вес. Но некоторые подмечают во мне специфическое обаяние. Приглядитесь.

Василий встал, повернулся к Симкиной в профиль, задрал подбородок, потом расставил руки в стороны а-ля самолетик и совершил медленный поворот на сто восемьдесят градусов, демонстрируя свидетельнице свое большое и мощное тело.

Элеонора Генриховна сделала попытку ускользнуть в коридор, но капитан Коновалов ловко метнулся к двери, успел схватить Симкину за локоть, затащил в кабинет, плотно закрыл дверь и насильно усадил бедную женщину в кресло. В глазах Симкиной застыл такой ужас, что Василий поежился. Но, превозмогая неприязнь к самому себе, он прошелся по кабинету вихляющей походкой, подергивая коленками, потом подскочил к Симкиной, протянул ей руку и томно представился:

— Вася. — Помолчал и добавил: — Васек.

Симкина на рукопожатие не ответила, а изо всех сил вжалась в кресло, отчего оно страдальчески заскрипело. Надежды на то, что Элеонора Генриховна в ближайшие полчаса обретет дар речи, почти не осталось. Но Василия молчание свидетельницы не смущало.

— Болтал бы с вами и болтал, мне нравятся такие собеседники — вежливые, внимательные, способные дослушать до конца. Чаше попадаются крикливые, склочные, все им не так. Сам-то я из ОМОНа, — зачем-то признался он, — и многого не понимаю. Но понятия у меня есть. Говорить будем?

Симкина испуганно кивнула.

— Вот и славно. Мы уже имели с вами беседу в пансионате. Но тогда все были очень расстроены, напуганы, а мы — очень заняты изучением места происшествия. Мозги соскребали со стены, пули выковыривали. Хорошо, у женщин мозгов мало, а то бы всю ночь провозились. Ой, о чем я? Жертву же задушили! Склероз, все время путаю пострадавших. Одним словом, толком поговорить не удалось. То ли дело сегодня. Скажите, Элеонора Генриховна, были ли недоброжелатели у вашей заместительницы?

Симкина закашлялась, и так сильно, что на глазах у нее выступили слезы.