Дакар ухмыльнулся.

    – На этом фоне полезны пара-тройка покушений, война или небольшой мятеж… Знакомые игры! А кто-то убеждал меня, что в вашем мире нет политиков, интриг, борьбы за власть и даже самого понятия власти…

    – Может быть, все это у нас есть, лишь называется по-другому. Не подскажешь как? – Я повернулся к Мадейре.

    – Баланс между сохранением среды и борьбой корпоративных интересов, – буркнул он. Потом добавил, явно желая переменить тему: – Дорога, по которой идут дикари, видна вполне отчетливо. Не обогнать ли их?

    Хинган не возражал, и мы устремились вперед, распугивая огромных черных птиц. Их стаи кружились над деревьями, оглашая воздух резким кашлем: «к-хар!.. к-хар!..» – похожим на звуки, которые производил Дамаск, пытаясь говорить. Вспомнив о его нелепой гибели, я помрачнел и уставился на петлявшую внизу дорогу.

    Она бежала среди развалин, потом руины кончились, и нам открылась дикая местность с холмами, огромными деревьями и водоемами самых причудливых очертаний, гораздо большими, чем тот поток, которым я любовался в Киве. «Павловский парк, – пробормотал Дакар. – Дьявол! Ну и джунгли!» Тропа исчезла под кронами деревьев, зато появился более ясный знак – дымы, поднимавшиеся к небу за самым крупным водоемом. Возможно, он являлся тем, что называется рекой: вода в нем двигалась, несла сухие листья и бурлила в тех местах, где были навалены каменные глыбы. Дорога выходила прямо к ним, а на другой стороне, на берегу потока, высились конические холмы, накрытые шкурами, и дальше, у деревьев, – другие, более широкие и плоские. Над каждым из этих возвышений торчала труба, и две, особенно массивные, сейчас дымили, а рядом с ними толкалось по десятку дикарей. Остальные, оравы три или четыре, бродили около конических холмов или сидели у костра – кажется, готовясь к трапезе.

    Скаф промелькнул над потоком, сделал круг и стал снижаться с солнечной стороны. Вскоре Хинган подвесил машину в ветвях раскидистого дерева – здесь мы находились в километре от земли и видели весь берег. Ветвь, торчавшая под нами, казалась толще четырех вагонов трейна, а на любом из листьев мы, все пятеро, могли бы улечься спать.

    – У них шерсть на лице, как у манки, – с отвращением проронила Эри после недолгих наблюдений. – Не у всех, но у многих. Те, что явились к АПЗу, тоже были в шерсти.

    – Это усы и бороды, милая, они растут у взрослых мужчин, – пояснил Дакар. – Те, что без шерсти, женщины и дети. Ты заметила, что у мертвой девушки не было волос на лице?

    – Нет. Мне было страшно на нее глядеть. Такая огромная… и так близко…

    Дакар кивнул с печальным видом и сообщил:

    – У меня тоже росли волосы. Здесь и здесь. И кое-где в других местах.

    – Неужели? – Эри коснулась его подбородка и щек. – Такие же, как у них?

    – Точно такие же, и каждое утро приходилось их соскребать. А я ведь не был манки.

    – Они тоже не манки, – поддержал инвертора Мадейра. – Примитивные люди, знакомые с одеждой, металлом и с огнем. И эти конусы из шкур… Это наверняка жилища.

    – Вы правы, друг мой. Конусы – летние шалаши, а те, что в виде холмов – дома из бревен, засыпанные землей. Туда переселяются в холодное время и жгут огонь, чтоб обогреть жилище. И трубы… Раз есть трубы, значит, печи тоже имеются… Не такие уж они примитивные, эти ребята!

    – Две трубы сейчас дымятся, Дакар.