Вторые сутки я промучился до обеда. Несколько раз пытался поспать на полу, но это оказалось невыносимой пыткой. Конечности быстро затекали, а от холода и влажности, что исходили от бетона, уже через пять минут начинало трясти. Я чувствовал, как во мне всё сильнее закипала злоба: на несправедливость, на причастность к тому дерьму, в котором я оказался. Хотелось выть, а ещё лучше — разбить себе голову о стену, чтобы прекратить это безумие. Появилось устойчивое желание нажраться в слюни и послать весь мир к чёртовой матери, как я это делал в не таком уж далёком прошлом.

А затем на меня вдруг навалился покой и я начал чётко понимать, что следует делать. Я вскарабкался на стол, уселся в позу лотоса и с невероятной лёгкостью погрузился в медитацию. Умиротворение накрыло разум, словно приливной волной. Окружающие звуки усилились, слились сплошным гулом, а затем растворились, обратившись звенящей тишиной…

* * *

Уже в который раз я очутился в теле воина с двумя короткими мечами. Теперь мы мчались через лес, пробивая себе путь сквозь густой кустарник. Позади раздавался топот множества лап, сопровождаемый тяжёлым дыханием. Нас преследовала стая чёрных псов. Мой пращур это знал, а соответственно, и я тоже.

Очередная ветвь оцарапала лицо, и мы выскочили на широкую поляну, залитую ярким лунным светом. Блеснули мечи, и я наконец смог рассмотреть стаю.

Более пяти десятков голов пялились на нас жадными глазами, а из оскаленных ртов капала слюна. Твари хотели жрать, но боялись. Голодные, страшные, смертоносные машины, созданные для одной лишь цели: рвать человеческую плоть — боялись нас.

Однако голод оказался сильнее.

Атака началась внезапно. Первая тень метнулась нам в спину и тут же рассыпалась прахом. Рунная вязь вдоль клинка засияла голубоватым свечением, словно оружие поглотило чёрную душу. А затем мы закрутили танец смерти. Стая бросилась на нас сплошным потоком, но ни одна пасть не смогла приблизиться на расстояние укуса. Мечи сверкающим куполом раскрылись вокруг нашего тела, обращая в пепел чёрные туши псов.

Не знаю, сколько продлился бой: возможно, минуту, а может, и целый час. Однако воин оставался спокойным, а дыхание — ровным, будто не он только что размахивал мечами, круша врагов направо и налево. Сейчас они плотным слоем устилали пространство вокруг, но мы не спешили прятать оружие. Мы ждали их вожака.

И он пришёл. Не издав ни звука, будто и нет вокруг бурелома, сквозь который невозможно пробраться без шума. Но мы знали, что он должен явиться, и почувствовали его появление за спиной. Его бледное лицо источало покой, а в глазах плясало адское пламя. Я был удивлён, потому как привык видеть в них тьму. Но мой пращур лишь усмехнулся.

— Ты никогда его не получишь, — произнёс он.

Мы поднесли к горлу меч и резким движением вскрыли артерию. Демон взревел. Он бросился к нам, но было уже слишком поздно. Кровь густым потоком хлестала в траву, а жизнь безвозвратно покидала наше тело.

* * *

Я открыл глаза и осмотрелся. В камере было темно, и зрение переключилось на ночной режим. Странно, ведь надзиратели должны были принести ужин. Вряд ли они позволили бы мне встретить их вот так, сидя на столе. И почему не опущены нары?

Я напряг слух, вызывая состояние, которое позволяло мне слышать даже сквозь толстые стены. Но в мире царила полная тишина. Вот только это невозможно. Ведь ночью в СИЗО наступала другая жизнь, которая замирала лишь под самое утро. Нет и звуков машин, что без конца снуют по проспекту, радом с которым и выстроен изолятор.

Змеиным движением я скользнул на пол и подошёл к двери. Может быть, я что-то сделал не так и слух меня просто подводит? Однако приложив ухо к холодному железу, я так и не смог ничего уловить.