— Полно прибедняться, — засмеялся я, чтобы скрыть досаду. — Лямку он тянет… Геракл.

— На его подвиги моя незаметная работа, пожалуй, не тянет, — согласился мой бывший секретарь, — но…

— Но что-то героическое в ней есть?

— Точно так-с.

— А у тебя в министерстве как?

— Готовим новый Университетский устав.

— Хорошее дело! И как продвигается?

— Трудно-с. Студенты и наиболее прогрессивно мыслящие профессора желают большей независимости…

— И финансирования, — ухмыльнулся я.

— А как же иначе?

— Не обращай внимания, это я так, о своем. И до чего договорились?

— Да пока ни до чего. Барон Корф в одну сторону тянет, фон Брадке в другую, князь Щербатов с Кавелиным хотят вообще чего-то невероятного.

— А ты?

— Я со своей стороны полагаю, было бы правильным послать проект будущего устава ведущим европейским профессорам для ознакомления и, если таковая воспоследует, критики. Но для этого его сначала надобно утвердить, а тут…

— Понятно.

— Вы, впрочем, не извольте беспокоиться. С этим мы справимся…

— А насчет чего беспокоиться стоит? — правильно понял я его.

— Знаете, — помялся министр. — Это очень хорошо, что вы вернулись без лишнего шума.

— Объяснись.

— Как бы это помягче все выразить-то… Все дело в том, что ваши внешнеполитические успехи немного утомили высшее общество. Да-с. Многие опасаются, что ваша чрезмерная, по их словам, разумеется, активность может привести к новой большой войне, которая никому не нужна.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что нам нужно сосредоточиться на внутренних проблемах. То, что у Российского флота появилась стоянка на Сицилии, безусловно, хорошо. Но вот то, что вы оставили, хоть и на время, председательство в Крестьянском комитете, плохо-с! Консерваторы всячески затягивают обсуждения. Собственно говоря, с момента вашего отъезда так ни одного и не случилось. Все постоянно заняты, а государь… я опасаюсь, что он мог потерять интерес к реформе.

— Вот значит, как… Благодарю за откровенность.

Расставшись с Головниным, я отправился в Царское Село. Можно было, конечно, вызвать экипаж из дворцовой конюшни, но я предпочел нанять лихача. Не узнавший меня извозчик запросил всего два рубля и мигом доставил меня к вокзалу, успев к вечернему поезду.

— Добавить бы, ваше благородие? — больше по привычке попросил он, очевидно не ожидая особой щедрости от обычного офицера в скромном белом полотнянике без эполет с единственным орденом святого Георгия на груди.

— Бог подаст, — хмыкнул я, залезая в портмоне.

Увы, самыми малыми купюрами в моем кошельке оказались несколько 100 рублевых кредитных билетов образца 1843 года с личной подписью тогдашнего директора Халчиского. Кстати, никакого портрета Екатерины на них нет, очевидно, эта традиция появится позже. [2] К счастью, в маленьком отделении лежало несколько лобанчиков [3], которыми выплачивалось жалованье и неведомо как застрявший в отделении для мелочи платиновый трехрублевик. Вот им и расплатился.

— Держи, любезный.

— Благодарствую, ваше превосходительство! — обрадованно выкрикнул водитель кобылы и поспешил убраться, пока я не начал требовать сдачу.

Дальнейшее путешествие проходило без приключений. Вечерний поезд был практически пуст, и я неузнанным добрался до Царского села. Там еще один извозчик…

— Костя? — изумился брат, увидев меня мирно идущим по лужайке.

— Ваше императорское высочество⁈ — едва уронил челюсть исправляющий должность министра генерал-адъютант граф Баранов.