– Да, да, Соколов, мы подумаем, как помочь твоим ребятам. Ступай. Астафьев, разберись, что можно сделать с застрявшими на немецкой территории танкистами.

Когда Алексей вышел из кабинета начальника штаба, то услышал в коридоре шум и несколько возбужденных голосов. И самым громким из них, к его неудовольствию, был голос Омаева.

– Пошлите со мной солдат, товарищ капитан, я покажу дорогу. Мы пробьемся! Поймите, я не могу бросить товарищей, я обещал вернуться с подмогой!

Руслан стоял перед комбатом Лукмановым и чуть ли гимнастерку на груди рвал. Капитан, злой, побагровевший что-то выговаривал танкисту негромким голосом, стараясь убеждать, а не орать на весь штаб. Какой-то лейтенант хотел было вмешаться, но Лукманов так гаркнул на него, что тот сразу исчез. Астафьев с недовольным видом подошел и хмуро посмотрел на танкиста.

– Ну вот, что я и говорил! Синдром победителя? Выполнил задание, а теперь мне все можно? Победителей не судят, так, ефрейтор Омаев?

– Товарищ майор, там же мой экипаж, там наши ребята в окружении…

– Я вам не разрешал говорить, товарищ ефрейтор, – грозно ответил Астафьев. – Кажется, вашего командира роты полковник Островерхов напрасно похвалил за отличную боевую выучку подчиненных. Дисциплина, простите, ни к черту! Распущенность, нарушение Устава, споры со старшими по званию! Это ни в какие ворота не лезет, товарищ лейтенант.

– Омаев, – Соколов кивнул в сторону двери, – выйди на улицу и жди меня там.

– Но товарищ лейтенант, – начал было танкист, но Алексей грозно посмотрел ему в глаза и стальным голосом повторил: – Омаев!

Руслан поник головой, потом опомнился, вскинул руку к шлемофону, отдавая честь. Повернувшись через левое плечо, он чуть не потерял равновесие и вышел на улицу. Астафьев покачал головой, но Соколов успел сказать первым:

– Прошу простить, товарищ майор, но этот человек только что вырвался из боя, спас командира. Он двое суток не спал и смертельно устал. А его товарищи, боевые товарищи, остались там и сражаются с врагом. И, вероятно, погибнут без нашей помощи. Прошу не делать дисциплинарных выводов относительно ефрейтора Омаева.

– Хорошо, сделаем скидку на нервы и усталость, товарищ лейтенант, – понизил тон майор. – Но я все же замечу, что на фронте ежедневно погибают люди, ежедневно солдаты возвращаются из боя, где смерть им смотрела в лицо. И если каждый из них начнет что-то требовать и доказывать, то во что превратится армия! Война требует от нас всех высочайшего напряжения сил и нервов, и ни для кого не может быть поблажек. Вы, товарищ капитан, – Астафьев повернулся к комбату, – должны выполнить приказ командира дивизии, который я вам передаю.

– Слушаю, товарищ майор, – уже остывая, ответил Лукманов.

– Попробуйте организовать вылазку, пошлите нескольких ваших бойцов к танку. Поддержите наших героев. Экипаж и танк следует попытаться вернуть в расположение части. Только я вам напоминаю, что в эту вылазку посторонних не брать. Никаких горячих и необузданных танкистов. Это ваша задача, комбат. Выполняйте, но особенно не рискуйте.

– Есть! – козырнул капитан и вышел из штаба.

Астафьев строго посмотрел на Соколова, который тоже хотел уйти, намекая, что он его не отпускал. Вздохнув, он взял Алексея за локоть и подвел к окну. Здесь у подоконника он, глядя в окно на облетающие с деревьев листья, заговорил:

– Ваша горячность мне понятна. Возраст, темперамент. Только я вынужден повторить вам, Соколов, что мы в армии, что идет война, самая чудовищная война, которая когда-либо шла на земле.