– Прости, Коля, так получилось. Как же неприятно и не вовремя…

– Молчите! Я сейчас… сейчас.

Бочкин перетягивал рану, видя, как бинт пропитывается кровью…. Туго перебинтовав рану, он оторвал еще кусок бинта и стянул, как жгутом, руку выше раны у самой подмышки.

– Сейчас, Коля, я только посижу и снова к пулемету, – шептал Бабенко.

А Бочкин зарядил пушку осколочно-фугасным снарядом с установкой «на удар». Он навел на средний бронетранспортер, прямо на капот бронированной машины и нажал педаль спуска. Зло хлестнул по полю выстрел танковой пушки, и на лобовой броне бронетранспортера вспух огненный шар и разлетелся серым облаком. Появились языки пламени, а через несколько секунд мотор взорвался, и по земле потекли огненные потоки горящего бензина. Два других бронетранспортера попятились. Поднявшись в люк, Коля приложил к плечу приклад пулемета и начал поливать отступающих немцев очередями. Еще, еще, получите еще!

На какой-то миг Бочкину сделалось страшно. Ранение Семена Михайловича было очень некстати. Одному защищать танк немыслимо. Как всюду успеть? Подойдут вплотную и забросают гранатами. Неужели не удастся продержаться до прихода своих? Теперь и гусеницу не собрать одному. Значит, нет надежды починить танк и уйти своим ходом. Это конец! А ведь кто-то пытался прийти на помощь, ведь был бой, но немцы атаковали, и нашим, наверное, пришлось отойти опять к окопам. И тут Бочкин вспомнил про рацию.

Убедившись, что немцы ушли, что в поле валяются лишь трупы и догорает бронетранспортер, он спустился в танк к рации и принялся, как показывал ему Омаев, вызывать на нужной частоте радиста в штабе дивизии.

– «Пятый», «пятый», я «семерка»! Ответьте.

Он вызывал и вызывал, сквозь потрескивание эфира, облизываясь от волнения, чувствуя сухость во рту. А потом понял, что сбилась волна. И он подправил показания на шкале верньером и снова начал вызывать радиста. И ему ответил девичий голос, и сразу стало легко и спокойно. И даже испарина выступила на лбу.

– «Семерка», я «пятый». Слышу вас хорошо. Мы вызывали вас, «семерка», почему не отвечали, почему не выходили на связь?

– «Пятый», мы ведем бой. Нас атакуют. Скажите, дошел до вас Омаев?

– Дошел, мальчики. – Девушка сбилась с положенной строгой формы передачи информации. – Дошел и раненого дотащил. Все хорошо. Как вы там? Лейтенант ваш очень беспокоится. К вам пытались пробиться, но не смогли.

Коля слушал и улыбался. Ну, вот и хорошо. Свои рядом, они слышат и пытаются помочь. И, главное, Руслан дошел и Логунова дотащил. Значит, выполнили они задание. Значит, все отлично! И Коля закричал:

– Семен Михалыч, связь есть! Руслан дошел, и дядя Вася живой! Нас пытаются вытащить, о нас помнят и помогут!

Бабенко сидел, сжав рукой перевязанную руку, и улыбался, глядя на парня. Он думал о том, что вся эта радость только от того, что тебя услышали. Но помочь, видимо, экипажу уже не смогут. Не успеют. Пусть радуется. Молодости положено быть жизнерадостной, даже на пороге смерти. Но тут радистка вдруг спохватилась. И Коля понял почему. Там в штабе к радиостанции подошел кто-то из начальства. Он услышал строгий мужской голос:

– «Семерка», будьте на связи, вас постоянно слушают. Сообщайте обо всех изменениях. Держитесь! Если есть возможность, то уничтожьте танк и отходите к нашим позициям. Как поняли? Разрешаю уничтожить танк и добираться до передовых позиций наших войск.

Николай медленно стянул с головы шлемофон, уставившись на радиостанцию. Потом он повернул голову и бросил взгляд на Бабенко, который морщился и сжимал раненую руку. Бросить танк, подорвать его и уходить к своим? Если бы ночью, хотя бы вчера ночью ему сказали это, то они бы с Бабенко так и поступили.