– Прости, друг. – Бочкин провел ладонью по броне и, вздохнув, прошептал: – Ты отлично воевал, но теперь тебе предстоит в последний раз спасти свой экипаж. Мы будем помнить о тебе, «Зверобой».

Но теперь ведь надо продержаться до ночи. Обязательно продержаться! «И я ничего не скажу пока Бабенко», – решил для себя Коля. – Незачем раньше времени…» Какое-то странное волнение накатило вдруг. Бочкин спохватился и полез в башню, выбрался в люк и увидел, что немцы снова направились к танку. Сейчас они двигались осторожно, использовали рельеф местности, чтобы двигаться скрытно. «А у меня почти не осталось осколочных снарядов», – подумал Коля. Приложив к глазам бинокль, висевший на замке крышки люка, он посмотрел на край села и обомлел. Там между хатами немцы разворачивали и устанавливали две пушки. Коля быстро перевел бинокль на пехоту. Еще есть время, еще успею. Только бы не промахнуться. Так, бронебойными не получится, лучше осколочно-фугасными. Их два осталось. Если снова полезут бронетранспортеры, против них сойдут и осколочные, если взрыватель установить «на удар».

– Семен Михалыч, пушки! – крикнул Бочкин и спустился в люк.

Он быстро зарядил орудие, приник к прицелу и стал вращать рукоятки. Теперь развернуть башню на деревню… так, чуть поднять ствол. Теперь совместить… Ах, черт, пока я там возле рации слюни распускал, эту пушку уже заряжают. Ничего, им только башня видна оттуда. Это им еще попасть надо, им еще лобовую броню нужно умудриться пробить, говорил сам себе Бочкин, наводя пушку. И все же немцы успели выстрелить первыми. Наведя рамку прицела на левое орудие, Бочкин увидел, как из его дула вырвалось пламя и ударила струя сизого дыма. Танкист весь вжался в спинку своего кресла и похолодел. Но снаряд даже не коснулся башни танка. И тогда Коля с наслаждением нажал на педаль спуска.

Дрогнул корпус танка, лязгнул затвор, выбрасывая из казенника пустую гильзу. Еще миг, и на том месте, где только что стояла немецкая противотанковая пушка, взметнулся огненно-черный фонтан. Полетело в сторону колесо, вильнула и упала на землю одна из сошек. Развороченный броневой щит пушки лежал на боку в дыму. Коля стал быстро поворачивать башню вправо, и тут танк вздрогнул от удара. Вскользь! Рикошет! Спасибо, друг, с восторгом прошептал Бочкин танку. Теперь зарядить, скорее.

– Что, Коля, немцы? – встрепенулся Бабенко. Он, кажется, выходил из обморочного состояния и, вцепившись в ящик укладки боеприпасов, смотрел по сторонам.

– Немцы, немцы! – крикнул Николай и полез наверх к пулемету.

До первых немецких солдат было метров пятьсот. Можно было бы и подождать, подпустить их поближе, но Бочкин не хотел рисковать. Он ведь теперь был один здоровый, боеспособный воин. Он теперь один отвечал и за танк, и за раненого товарища. И Николай начал стрелять короткими очередями по перебегавшим по полю фашистам. Он видел, как от его пуль взметаются фонтанчики земли, но не попадал во вражеских солдат. Потом он приноровился делать поправку на расстояние, и вот упал один немецкий солдат. Потом еще один. А потом он уложил сразу двоих.

Фашисты залегли и открыли огонь по танку. Пули начали ударяться о броню, и танк загудел. Снизу снова стал дергать за ногу Бабенко.

– Коля, давай я, Коля, я в порядке, я смогу. А ты к пушке!

Бочкин посмотрел вниз. Щеки у Бабенко порозовели, глаза горели лихорадочным огнем, но были осмысленными.