— Не положено, брат. Я бы рад, но нельзя. Государственный груз, сам понимаешь.

— Все вы так говорите, а мне что с ним делать? — Толстый с силой ударил ногой по колесу инвалидной коляски. — Навязался на мою голову! Камнем на шее висит, и ведь не бросишь инвалида.

— Зачем так про отца? — Вадим снова растерялся. — Думаешь, ему приятно такое от сына слышать?

— Не слышит он ничего, — выдал Толстый. — Глух, как пробка. Здорово, правда? Будто мало ему того, что без ног остался.

— Где его так? — сочувственно спросил Вадим.

— Известно где. Война, брат, никого не щадит.

— Не слишком он молод для войны-то? — засомневался Вадим.

— Он с двадцать четвертого года. Когда война началась, он в военкомате год себе приписал, и на фронт ушел. Всю войну без единой царапины прошел, а в сорок пятом не уберегся. Подорвался на мине. Тогда и ноги оторвало и контузило. Теперь глухой, — Толстый так увлекся рассказом, что не заметил, как к вагону со всех сторон начали подтягиваться оперативники.

— Слушай, я тебе сочувствую, но такое решение я один принять не могу. Подожди здесь, я попробую товарищей убедить взять вас в наш вагон, — предложил Вадим. — Никуда не уходи.

— Куда же я денусь, — невесело усмехнулся Толстый. — Знаешь анекдот про инвалида? Где инвалид? Там, где ты его оставил! Смешно, правда?

Вадим не засмеялся. Поставил бутылку на перрон, запрыгнул на подножку и махнул рукой. Как только Вадим скрылся в вагоне, капитан Абрамцев дал отмашку, и операция началась. Шесть человек бросились к инвалиду-колясочнику и его сопровождающему. Доставая на бегу оружие, убирая с линии огня прохожих, перепрыгивая через узлы и чемоданы, они мчались вперед.

— Стоять на месте, руки вверх, — крикнул Абрамцев, опережая товарищей на несколько метров, он оказался ближе всех к преступникам.

Толстый не шелохнулся. Он будто прирос к перрону, от былой беспечности не осталось и следа. Его руки медленно поползли вверх. Абрамцев понял, что с ним проблем не будет, и переключил внимание на Хромого. Здесь ситуация оказалась совершенно противоположной. Услышав крик Абрамцева, Хромой соскочил с кресла и бросился бежать. В правой руке он сжимал обрез. Для безногого инвалида он бежал довольно быстро, даже хромота ему не мешала. А вот капитану Абрамцеву бежать было не так легко. Как назло, из центральных дверей вокзала высыпала целая толпа пассажиров, спешащих на поезд, и ему пришлось продираться сквозь эту толпу, удерживая взглядом беглеца, да еще следить за реакцией Толстого.

— Беги, Иван. Толстого я беру на себя, — услышал он позади голос Олега Гудко.

Облегченно вздохнув, Абрамцев сосредоточил свое внимание на Хромом. Тот успел добежать до сетчатого забора и теперь бежал вдоль него, пытаясь найти лазейку. Но ее не было, впереди его ждал тупик. Знал ли об этом Хромой, Абрамцев понятия не имел, но предполагал, что у того есть какой-то план. Он не ошибся: добежав до конца железнодорожной платформы, Хромой резко сменил направление и помчался к хвосту поезда. Там, между забором и последним вагоном Абрамцев разглядел просвет, шириной не больше пятидесяти сантиметров. «Если постарается, он может проскочить, — пронеслось в голове Абрамцева. — Нельзя допустить, чтобы он снова сбежал». Абрамцев побежал быстрее, на ходу доставая оружие.

— Стой, Ухряков. Стой, стрелять буду! — закричал Абрамцев и выпустил первую пулю в воздух.

Хромой понял, что дело плохо. Вторая пуля пойдет в него, и с такого расстояния легавый вряд ли промахнется. До заветной лазейки оставалось каких-то пять-десять метров, но он знал, что добежать не успеет.