— Как думаешь, Седых полностью поправится? — прервал мысли товарища Олег Гудко.

— Должен поправиться. Он уже встает с постели и может дойти до окна, — Абрамцев улыбнулся собственным мыслям. — Его мать собирается устроить настоящий пир для нашего отдела, когда Леонида выпишут. А он говорит, что разочаровался в железной дороге и собирается поступать в Школу милиции.

— Чудной, — Гудко покачал головой и выплюнул в кулак подсолнечную шелуху. — Собирается прыгнуть из огня да в полымя. Надо ему объяснить, что работа опера — это постоянный риск.

— Думаешь, он об этом не догадывается? — Абрамцев похлопал Гудко по плечу. — Молодой ты еще, Олег, неопытный. Он поэтому и хочет пойти в милицию, чтобы предотвращать ситуации, подобные той, которая произошла с ним. Переоценка ценностей — вот что это такое.

— Он стоит на границе, — голос Гудко едва заметно изменился, став более напряженным. — Никак не решится.

— Правильно говорить: на перепутье, — начал Абрамцев. — Это когда предстоит принять серьезное решение.

— Толстый, — Гудко не повернулся к Абрамцеву, только кулек с семечками в урну бросил. — Толстый стоит на границе между почтовым вагоном и сетчатым забором, перекрывающим дорогу к путям.

От неожиданности Абрамцев чуть не выронил свой кулек с семечками. Взяв себя в руки, он скомкал кулек, медленно развернулся и небрежно бросил его на перрон.

— Черт, промазал! — громче, чем было нужно, проговорил он и легкой походкой человека, у которого уйма свободного времени, зашагал по перрону.

Краем глаза он наблюдал за Толстым. Как и сказал Гудко, Толстый стоял у забора и никак не мог ни на что решиться. Абрамцев поднял скомканный кулек, чуть развернулся, снова огляделся. Хромого нигде видно не было, а Толстый выглядел так, будто вот-вот сорвется с места и убежит. Справа от места, где стоял Толстый, расположилась торговка с лотком-холодильником на колесах. Надпись на холодильнике сообщала, что торгует она прохладительными напитками. Быстро сообразив, что нужно делать. Абрамцев повернулся лицом к Гудко.

— Олег, я за минералкой, тебе взять? — крикнул он.

— Можно, — разгадав маневр товарища, Гудко решил ему подыграть. — Минералку, только не соленую, меня от нее пучит.

Все тем же неспешным шагом Абрамцев дошел до торговки. Пару минут он стоял у лотка, выбирая напитки. Еще какое-то время потратил на то, чтобы расплатиться. Затем у торговки не оказалось сдачи, и Абрамцев принялся с упоением ругаться с торговкой, доказывая ее неправоту. Все это время Толстый напряженно всматривался в скопление поездов и совершенно не обращал внимания на Абрамцева.

Наконец, Толстый увидел то, что хотел: с дальней стороны перрона носильщики выкатили тележки и покатили по платформе. Толстый дождался, пока они поравняются с ним, и остановил крайнего носильщика. Им оказался сухощавый мужчина лет пятидесяти с лысиной на макушке. Они перебросились парой слов, и Толстый ушел. Абрамцев его не останавливал, он понимал, что для решительных действий время еще не пришло. А вот пообщаться с носильщиком ему ничто не мешало.

— Что грузим, отец? — обратился он к носильщику, как только Толстый скрылся из вида.

— Тебе какое собачье дело? — носильщик бросил на Абрамцева сердитый взгляд и покатил груженую телегу дальше.

Абрамцев ухватился рукой за поручень, удерживающий груз на платформе, и остановил телегу.

— Не спеши, отец, разговор есть, — произнес он и, подойдя ближе, украдкой показал носильщику удостоверение.