Около одиннадцати часов утра к Абрамцеву присоединился капитан Дангадзе. Он приехал сообщить, что капитан Лазарев, получивший ранение во время задержания, пришел в себя и чувствует себя относительно неплохо. Пуля прошла навылет, не задев жизненно важные органы, и сам Лазарев шутил, что отделался легким испугом. Лечащий врач давал оптимистичные прогнозы, что сняло с души Абрамцева часть груза. Он чувствовал ответственность за то, что случилось с Лазаревым. Ни Дангадзе, ни Гудко и никто из участников операции по задержанию преступников не мог понять, почему Абрамцев подал сигнал к началу операции голосом. Зачем было кричать, когда можно было просто дать отмашку рукой? Как он мог объяснить им, что почувствовал, как насторожился Хромой? Как доказать, что помедли Абрамцев хоть пару секунд, и Хромой сбежал бы от них или начал бы стрелять? И что толку говорить об этом, если Хромой так и так сбежал, и все равно начал стрелять? Любые его слова звучали бы глупо, поэтому Абрамцев молчал и лишь в душе переживал свой провал.

Дангадзе отправился на поиски съестного, заявив, что его желудок скоро окончательно прилипнет к спине, а Абрамцев остался в палате. Он вернулся к газетным статьям и неспешно перелистывал страницы, когда услышал тихий стон. Он вскинул голову и увидел, что Юрченко очнулся.

— Очухался? Это хорошо, — Абрамцев перебрался ближе к постели больного. — А ты живучий!

— Я арестован? — голос Юрченко звучал слабо и хрипло.

— Само собой, — Абрамцев кивнул. — Ты проведешь в больнице некоторое время, пока не минует угроза жизни, а затем тебя переведут в тюремный лазарет. Тебе будет предъявлено обвинение в совершении ограбления почтового поезда и соучастии в тройном убийстве. А если парнишка, которого нашли в вагоне в критическом состоянии, не выживет, то на твоей совести будет уже четыре убийства. Хочешь что-то сказать?

— Парнишка? Но разве я его…

От волнения Юрченко попытался приподняться. Он смотрел на капитана, и в душе его боролись страх и надежда. Эти чувства отразились на лице Юрченко и озадачили Абрамцева. Он снова заговорил, но на этот раз тон его звучал чуть мягче.

— Почему тебя это удивляет?

— Неважно, — Юрченко отвернулся, не в силах перебороть страх. Он боялся сказать что-то такое, что усугубит его вину, но ему так хотелось удостовериться, что этот суровый опер говорит именно о том пареньке.

«Если он жив, значит, я не убийца. Не я забрал жизни у тех людей, и только смерть этого парня ляжет на мою совесть. Или нет? Черт, как же все запуталось», — кровь стучала в висках, мешая сосредоточиться. Абрамцев наблюдал за терзаниями Юрченко, и никак не мог понять, почему тот факт, что одна из четырех жертв жива, так важен для него. И тут его осенило: это он, Артем Юрченко, стрелял в парнишку!

— Это сделал ты, — выпалил Абрамцев. — Ты стрелял в паренька, в своего ровесника! Как это произошло, расскажи? Ты приставил ему дуло к груди и спустил курок. Что ты почувствовал в тот момент? О чем подумал? Ты смотрел ему в глаза? А он? Он смотрел на тебя, его взгляд молил о пощаде? Так все было? Так? Отвечай же!

— Да, да, да, это я в него стрелял! Он заставил меня, вложил обрез в руку. Разве у меня был выбор? Тут или он, или я, разве вы этого не понимаете? Я не хотел его убивать! Я никого не хотел убивать. Никто не должен был пострадать, таков был уговор, но он словно с цепи сорвался! Нет, не то! Он так все и спланировал, чтобы повязать нас с Толстым этим убийством. Он хотел поймать нас на крючок, вот что!

Артема трясло, как в лихорадке, слова вылетали, как пули из пулемета. Начав говорить, он уже не мог остановиться. Он говорил и говорил, выплескивая горечь обиды и разочарования.