Когда Толстый предложил переехать к нему, Артем ухватился за эту идею, не раздумывая. Уж больно не хотелось в восемнадцать лет ставить крест на своей судьбе. Знал бы он тогда, чем все обернется, сам бы потащил буфетчицу в загс. Все лучше, чем снова прятаться от милиции и прозябать в нищете. Впрочем, на то, чтобы покутить как следует напоследок, денег у него было достаточно. То, что это конец, Артем не сомневался. Что бы ни говорил им «старший товарищ», какими бы сказками ни потчевал, конец был один: арест, суд, нары и решетка. И теперь малым сроком им не отделаться. Возраст не тот, да и преступление куда серьезнее.

— Черт бы их всех побрал! — Артем не заметил, как заговорил вслух. — Черт бы побрал всю говенную систему правосудия! Кто оценит мои потери? Кому есть дело до того, какой была моя жизнь, чего она мне дала?

За стеной заворочался Толстый. Артем замолчал, меньше всего сейчас ему хотелось объясняться с этим дегенератом. Медленно, словно нехотя, он ухватил рукой бутылку водки, зубами сдернул крышку из фольги, выплюнул ее на стол и отпил прямо из горлышка три больших глотка. Водка обожгла горло, потекла по пищеводу. По телу начало разливаться тепло, но злость и разочарование не ушли. Артем сделал еще пару глотков, поморщился, вытер губы ладонью. Взял зубчик чеснока, занюхал и раздраженно бросил его на тарелку.

— Дерьмо собачье, — выругался он, схватил тарелку с закуской и с силой запустил в стену. Кусок хлеба отскочил в сторону, кругляш колбасы встал на ребро и покатился к порогу. — Вот! Даже паршивый кусок колбасы, и тот на волю просится!

— Эй! Ты чего буянишь? — из комнаты высунулась всклокоченная голова Толстого.

— Тебе какое дело? Может, я так развлекаюсь, — огрызнулся Артем.

— А еду зачем разбросал? Добро переводишь.

— Да какое это добро, одни объедки, — слова Толстого еще сильнее разозлили Артема. — Сам-то он, небось, жаркое из говядины трескает или блины с малиновым вареньем наминает. А нам что? Паршивая колбаса не первой свежести?

— Чего ты на него взъелся? — Толстый понял, что речь идет о третьем подельнике, и машинально понизил голос, словно боясь, что его могут услышать.

— Чего взъелся? Че-го взъел-ся-а-а-а? — растягивая слова, повторил за Толстым Артем. — А с чего это мне ему дифирамбы петь? Он что, облагодетельствовал меня, когда несчастных почтовиков замочил?

— Так уж вышло. Сам знаешь, всего наперед не предусмотришь, — принялся отбиваться Толстый.

— Брось, Толстый. Мы оба знаем, что он с самого начала так задумал. Не собирался он свидетелей оставлять.

— Может, и правильно, что не собирался. Подумай, где бы мы сейчас были, если бы они заговорили? Мы все замазаны, найти нас по милицейским базам легче легкого. А так у ментов на нас ничего нет: ни примет, ни имен, ничего.

— Ты в этом уверен, Толстый?

— Да. Он сказал все подчистить, мы и подчистили. Сейчас пару недель отсидимся и рванем в Адлер. Там тепло. Не так, как летом, но теплее, чем здесь. И девки сговорчивые. Мне кореш рассказывал…

— Ох и дуболом ты, Толстый, — Артем сжал кулаки. Он едва сдерживался, чтобы не врезать приятелю промеж глаз, так сильно разозлился. — Не будет тебе Адлера, и девок не будет. Покатим по этапу — вот что нас ждет.

— Нам только немного потерпеть, — Толстый будто не слышал, что сказал Артем. — Пару недель подождем и покатим в Адлер.

— Не хочу я ждать пару недель, тебе это понятно? Не хочу и не буду!

Артем вскочил из-за стола и метнулся к входной двери.