Слушая сына, Варьяш лихорадочно соображал, что же ему возразить. Он считал, что Эндре, конечно же, не прав, что никогда не понимал и теперь не понимает его. От всех этих мыслей у Варьяша разболелась голова, и, глядя на распухшее от побоев лицо сына, он думал о том, что спорить, видимо, бесполезно, что детей своих он потерял и вряд ли они когда-либо вернутся к нему.

— Я тебя понял, сын, — произнес Геза Варьяш и опустил глаза, — однако ты все же не прав. Вы с Жокой кое о чем забыли. Я ведь писатель, творческая личность...

Эндре пристально посмотрел на отца. Тот сидел, все еще не поднимая глаз, по вот он инстинктивно вытянул вперед руки и стал похож на нищего, который просит милостыню.

— Что ты хочешь этим сказать?

— К человеку творческому нельзя подходить с той же меркой, что к бухгалтеру или агроному...

Варьяш поднял наконец глаза, и Эндре заметил в его взгляде какой-то лихорадочный блеск. Он догадывался, какая борьба происходит сейчас в душе отца, понимал, что он не собирается сдаваться и попытается убедить его в том, во что верит сам.

— Писатель, сынок, к сожалению, этого так и не смогла понять ваша мать, принадлежит не только семье. Он принадлежит всей стране, а великие писатели — всему человечеству. Недаром в наше время творческий труд ценится намного дороже труда обычного. Художник, постигая мастерство, порой совершает немало ошибок. И тогда, если он сам не может служить примером для подражания, таким примером становятся его герои. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Думаю, что понимаю, — проговорил Эндре, поправляя под головой подушку, — но я не склонен отделять писателя от его личности. А для нас, твоих детей, ты прежде всего отец.

— Но такова наша жизнь... — задумчиво проговорил Варьяш. — Тот, кто посвятил себя искусству, должен отдавать ему себя всего без остатка, жертвовать всем остальным...

— Однако ты-то жертвуешь нами. Ты принес в жертву маму, а теперь и нам готовишь подобную участь. Меня больше устроит, если ты будешь жертвовать собой, и только. Искусство, как я понимаю, существует для человека, а не человек для искусства.

— Но только не для одного человека. Настоящее произведение искусства обращено к нации, оно призвано доставлять радость грядущему поколению, помочь ему обрести силу для борьбы за новую, светлую жизнь. К сожалению, не все способны понять это. Взять, к примеру, вас. Вы хотите, чтобы я превратился в заурядного обывателя, отказался от своего писательского «я».

— Уж не хочешь ли ты сказать, что только тогда способен творить, когда у тебя есть любовница, когда ты занимаешься интригами, пьянствуешь, играешь и тому подобное?..

— Я не занимаюсь интригами, не пьянствую и не играю, я лишь защищаюсь от различного рода нападок. И творю. Это для меня самое важное.

— Вряд ли мы сможем понять друг друга, — с горькой усмешкой заметил Эндре. — А раз так, то к чему спорить? Поступай как знаешь.

Варьяш с трудом подавил вспыхнувшую в душе ярость, поднялся и молча вышел из палаты. Эндре остался один...

Под вечер, когда уже начало темнеть, пришел Лонтаи.

— Узнаете меня? — спросил он, входя в палату.

— Узнаю, — ответил Эндре.

— Я к вам всего на несколько минут. Вы никого не ждете?

— Никого. Снимите шинель, товарищ подполковник, а то здесь натоплено.