Миклош со своей стороны тоже заметил, что Эндре очень изменился по отношению к нему, и в душе радовался этой перемене.

— Скоро весна, — сказал он, — а весной всегда легче и настроение улучшается.

— Мне и весной легче не станет. Я имею в виду не физические нагрузки, а, так сказать, моральные. Мне, знаете ли, трудно свыкнуться с мыслью, что я постоянно должен выполнять чьи-то приказы, что даже двигаться я не могу так, как хочу, а обязательно должен сделать первый шаг с левой ноги, что петь обязан даже тогда, когда мне этого совсем не хочется. До сих пор мне непонятно, почему в своей прикроватной тумбочке я не могу положить собственные вещи так, как хочу, и почему в ней должны находиться только те предметы, которые перечислены в описи, почему я не могу расстегнуть пуговицу на воротнике, если мне жарко, а если холодно, почему самостоятельно не имею права надеть шинель, почему я должен мыть пол в коридоре даже в том случае, если он чист, и так далее. Я мог бы продолжить, но вы и так поняли, что я имею в виду.

— Да, все это не очень приятные вещи, — согласился Миклош, — но солдат к этому довольно быстро привыкает, а позже многое выполняет почти автоматически. И потом, это, так сказать, лишь детали, а отнюдь не смысл военной службы.

— Смысл, товарищ подполковник, скрыт где-то глубоко. Иногда мне кажется, что нас затем и призвали в армию на два года, чтобы доказать, что военная служба не мед. Но нельзя убеждать принуждая. Я, например, твердо убежден в том, что младший сержант Бегьеш никогда не воспитает ни одного сознательного солдата, а, напротив, только пробудит у нас неприязнь к военной службе.

— Вы, дружище, видите все в черном цвете. Однако один младший сержант — это не все командиры и не вся армия...

Эндре попросил у подполковника сигарету, закурил и задумался: «Вот начнется война, и тогда станет ясно, кто из нас прав. А эти, что сидят в министерстве, знают жизнь войск только по донесениям, которые получают из частей, но порой не имеют представления о том, что там происходит на самом деле. И Бегьеш, и сержант Терек борются за дисциплину, и им совершенно неважно, как она поддерживается: сознательно или под давлением страха. Ребята же не нарушают дисциплину потому, что хотят побывать в увольнении или получить краткосрочный отпуск домой. Я, например, стараюсь быть дисциплинированным только поэтому.

Ну а сержант Терек докладывает командиру роты лейтенанту Ковачу о том, что во взводе, где он является помощником командира, все солдаты дисциплинированны. Ковач в свою очередь докладывает об этом командиру батальона. И чем в более высокую инстанцию поступают донесения, тем красивее выглядит словесная оболочка, в которую их облекают... Только, видимо, рассказывать об этом товарищу подполковнику не стоит, он все равно мне не поверит...»

— Может, конечно, я и ошибаюсь... — согласился Эндре, затянулся и, выпустив дым изо рта, спросил: — Так вы хотите встретиться с Жокой?

— Хотелось бы...

Юноша продиктовал адрес, который Лонтаи записал в блокнот.

— Уговорите ее, Эндре, вернуться домой, — посоветовал он. — Напишите ей письмо. Думаю, она вас послушается.

— Делать это я не стану, — возразил юноша, — потому что Жока — человек упрямый и все равно не вернется. Однако я знаю, как облегчить ее положение.

— Каким же образом?

— Мой дядя сейчас работает в Дамаске. Я напишу ему и попрошу, чтобы он разрешил Жоке временно поселиться в его квартире. Он наверняка согласится, а ей хоть за жилье платить не придется.

— Идея действительно неплоха, но она не решает проблемы.