И ближе, ближе все звучал

         Грузинки голос молодой,

         Так безыскусственно живой,

         Так сладко вольный, будто он

         Лишь звуки дружеских имен

         Произносить был приучен.

         Простая песня то была,

         Но в мысль она мне залегла,

         И мне, лишь сумрак настает,

         Незримый дух ее поет.

         Держа кувшин над головой,

         Грузинка узкою тропой

         Сходила к берегу. Порой

         Она скользила меж камней,

         Смеясь неловкости своей.

         И беден был ее наряд;

         И шла она легко, назад

         Изгибы длинные чадры

         Откинув. Летние жары

         Покрыли тенью золотой

         Лицо и грудь ее; и зной

         Дышал от уст ее и щек,

         И мрак очей был так глубок,

         Так полон тайнами любви,

         Что думы пылкие мои

         Смутились. Помню только я

         Кувшина звон, когда струя

         Вливалась медленно в него,

         И шорох… больше ничего.

         Когда же я очнулся вновь

         И отлила от сердца кровь,

         Она была уж далеко;

         И шла хоть тише, – но легко,

         Стройна под ношею своей,

         Как тополь, царь ее полей!

Мцыри сбивается с пути, желая пробраться в родную сторону, воспоминание которой смутно живет в душе его:

         Напрасно в бешенстве, порой,

         Я рвал отчаянной рукой

         Терновник, спутанный плющом:

         Все лес был, вечный лес кругом,

         Страшней и гуще каждый час;

         И миллионом черных глаз

         Смотрела ночи темнота

         Сквозь ветви каждого куста…

         Моя кружилась голова;

         Я стал влезать на дерева;

         Но даже на краю небес

         Все тот же был зубчатый лес.