Княгинюшка, мужчина, что петух:

         Кури-куку! мах, мах крылом – и прочь,

         А женщина – что бедная наседка:

         Сиди себе да выводи цыплят.

         Пока жених – уж он не насидится,

         Ни пьет, ни ест, глядит не наглядится.

         Женился – и заботы настают:

         То надобно соседей навестить,

         То на охоту ехать с соколами,

         То на войну нелегкая несет,

         Туда, сюда – а дома не сидится.

Не есть ли это законная кара сильному полу за беззаконное рабство, в котором он держит слабый пол?.. Так по крайней мере можно думать по окончанию любовных похождений героя поэмы, этого русского Дон Хуана… Наскучив женою, он вспомнил о прежней любви, раскаялся, как в глупости, что бросил дочь мельника, не понимая, что она потому только стала ему мила, что ее нет с ним, что его жена уже не мила ему… Сцена на берегу Днепра. Ночь. Раздается хор русалок, напоминающий своим фантастически-диким пафосом оргии valse infernal (адского вальса (фр.)) из «Роберта Дьявола»:

         Веселой толпою

         С глубокого дна

         Мы ночью всплываем;

         Нас греет луна.

         Любо нам ночной порою

         Дно речное покидать,

         Любо вольной головою

         Высь речную разрезать,

         Подавать друг дружке голос,

         Воздух звонкий раздражать,

         И зеленый, влажный волос

         В нем сушить и отряхать.

Одна

         Тише! Птичка под кустами

         Встрепенулася во мгле.

Другая

         Между месяцем и нами

         Кто-то ходит по земле.

Этот «кто-то» – князь, которого влекут к этим местам воспоминания прежней счастливой любви. Вдруг он встречается с отцом погубленной им девушки.

Старик

         Здорово, Здорово, зять!

Князь

         Кто ты?

Старик

         Я здешний ворон,

Князь

         Возможно ль? это мельник…

Старик

         Какой я мельник! говорят тебе,

         Я ворон, а не мельник.