Внезапно взгляд Бескудина оживился, секунду он что-то, видно, обдумывал, потом энергично произнес:

— Вот что. Ты, Харламов, выйди на минутку. Мне тут позвонить надо,— и кивнул молча сидевшему в стороне Устинову.— Побудь там с ним.

Бескудин остался один. Однако он не стал звонить по телефону, а занялся странным делом: принялся пересчитывать карандаши в стакане, затем, подумав, добавил туда еще несколько штук из ящика £тола. После этого он так же тщательно пересчитал стопку листков для заметок и что-то записал себе в книжечку, а листок с короткой пометкой сунул в одну из зеленых папок с бумагами.

Когда Розового снова ввели в кабинет, Бескудин отпустил Устинова, передав ему палку с запиской, и велел срочно ознакомиться с ней, потом озабоченно сказал:

— Так вот, Харламов, навел я тут одну справку. Но вопрос пока что не прояснился ни со стенкой той, ни с Фирсовым. Не прояснился, говорю. Так что, думай. Между прочим,— он усмехнулся,— в том же коридоре теперь и Лузгин будет думать. И смотри, чтобы он раньше тебя не надумал. Важный ты тогда козырь потеряешь.

Он с удовлетворением отметил про себя, как насторожился Розовый.

В этот момент дверь кабинета открылась, в нее заглянул Устинов.

— Федор Михайлович,— сказал он,— можно вас на минутку?

Бескудин с сомнением посмотрел на Розового, потом убрал со стола папки в ящик стола, щелкнул ключом и, поднимаясь, сказал:

— Сейчас я вернусь. Посиди тут.

Ом торопливо вышел из кабинета.

Скоро Бескудин вернулся. Розовый сидел все в той же угрюмой позе, держа на коленях шапку.

— Ну, так как, Харламов, ничего ты мне не скажешь нового?

— Нечего мне говорить.

— Добре. Подождем.

И Бескудин вызвал по телефону конвой.

Когда Розового увели, в кабинет снова зашел Устинов.

— Что это вы задумали, Федор Михайлович? — поинтересовался он.

Бескудин, пряча в карман свою записную книжечку, весело ответил:

— Скоро узнаешь. А пока давай предупреди коридорного надзирателя в тюрьме: когда Харламов попросится в уборную, чтоб ее потом сразу же осмотрели и вот такую бумаженцию бы нашли.— Он указал на стопку листков для заметок у себя на столе и со вздохом добавил: — Приходится хитрить с ним, дураком.

К концу дня Бескудину доставили смятый листок бумаги, по которому ползли корявые карандашные строки:

«Про стенку и Харю ничего не знаю. Молчу до гроба. Не закладывай меня». На обороте было написано: «Передать Гусиной Лапе».

Дважды перечитав записку, Бескудин сказал Устинову:

— Видишь, он все знает. Но боится сказать. Боится не нас, а Лузгина. Вот в чем дело. Но до гроба он, конечно, молчать не будет. Раньше заговорит.— Он усмехнулся, потом сразу посерьезнел.— А сейчас давай все материалы на Лузгина. В понедельник допрашивать его будем. Это тебе, милый, не Харламов. Тот щенок перед ним.

Рано утром в понедельник Бескудин шел на работу. С хмурого неба сыпалась белая крупа, и ветер волнами гнал ее по обледенелым тротуарам. Редкие в этот час прохожие зябко кутались и невольно прибавляли шаг.

Только Бескудин шел не торопясь, сосредоточенно глядя перед собой. Предстоящий допрос Лузгина не выходил у него из головы.

Поздно ночью закончил он читать материалы об этом человеке, и, кажется, вся его -путаная, грязная и опасная жизнь прошла перед ним. Где ее истоки, где вехи, обозначавшие очередной крутой поворот вниз, каждый раз только вниз? Сейчас ему тридцать восемь лет. Прожито полжизни... И ни одного светлого проблеска, ни одного доброго поступка или чувства не промелькнуло, кажется, за это время. Хотя...

Бескудин строил один план допроса за другим и тут же отвергал их. Сначала надо решить, чего ему следует добиться от Лузгина на этом первом допросе.