Мальчик нес пару человеческих рук, отрубленных чуть ниже лопаток. Нес так, как обычно носят дрова.

Это были руки Дэвида. Его обручальное кольцо и наручные часы...

Девочка же, облаченная в человеческую кожу, с птичьим пером в волосах и с бриллиантовым кольцом, болтавшимся на обвивавшей шею веревке, несла его ноги.

Перекинула их себе через плечи – по одной через каждое плечо – и так и несла.

Шедшая перед ней голая девочка-подросток несла желтое пластиковое ведро, которое стояло у Эми в ванной под раковиной. Что находилось в ведре, ей было не видно.

Впрочем, гадать на этот счет особенно и не хотелось.

К тому моменту она была готова полностью отключиться, ибо давно уже ощущала сладостные позывы того теплого кокона, который мог окутать ее со всех сторон и защитить, чувствовала, как он нежно обволакивает ее сознание, явно намереваясь со временем поглотить и все тело.

Но затем внезапно и совершенно спонтанно снова возник все тот же вопрос: «А как же я? Что они намерены делать? И что могу сделать я сама?»В сущности, все это были составные части одного и того же вопроса, который вдруг самым неожиданным образом вступил в отчаянный конфликт с коконом – и вышел из него победителем, яростно разметав остатки его клейкой паутины, от которых вскоре не осталось и следа.

Где-то в глубине потоков струившейся в ней крови клокотала безумная ярость к этим существам за все то, что они сотворили с Дэвидом, хотя поначалу Эми даже не осознавала ее присутствия, ибо эта ярость уже успела стать частью ее самой. Отчасти к ней примешивался прежний жуткий страх, хотя главным оставался все тот же мучительный, гулко колотившийся в сознании вопрос.

Теперь же ее разум окончательно очистился, тогда как тело все еще хранило память всего того, через что ей пришлось пройти. Оно видело, слышало и чувствовало абсолютно все, что произошло.

Сверчки, сосны, крохотные колючки звезд...

Эми даже обрадовалась этой неожиданно наступившей просветленности, этому скользившему по ногам, неугомонному и прохладному ветерку, благодаря которому они вновь обретали свою прежнюю чувствительность и наливались силой.

Сулило ли все это ей хоть какую-то надежду на спасение или нет, ее сейчас даже не особо и волновало, ибо место некогда активного сознания теперь заняло все чувствующее и все воспринимающее тело.

Ее тело – и все тот же вопрос.

* * *

– Мама, сюда... кажется. Да нет, конечно же сюда.

Люк понимал, что его голос звучит не вполне уверенно.

Но ничего не мог с этим поделать. Вечером, пусть даже и таким лунным, как сейчас, все казалось совсем не таким как днем. И потом, они ведь убегали, скрывались от врагов. Люк был явно напуган, и именно этот страх стал причиной его неуверенности и смущения, что, в свою очередь, бесило мальчика, причем настолько сильно, что в любую секунду он был готов разрыдаться.

Между тем мать ни словом, ни жестом не выразила ему своего недовольства, раздражения или чего-то подобного и лишь продолжала терпеливо следовать за ним.

– Все в порядке, Люк, – тихо проговорила она. – Иди дальше, и мы обязательно найдем то место.

Люк уже начинал сомневаться в том, что тот настил на дереве действительно был самым подходящим местом, хотя Клэр, похоже, полагала, что это именно так – по крайней мере, что он можетбыть таковым, – и уже одно это хоть как-то приободряло мальчика. Теперь к его страхам начала примешиваться также некоторая толика радостного возбуждения, поскольку он и самому себе казался настоящим мужчиной, которому доверили выполнение серьезного дела. Серьезного и совершенно конкретногодела.

Вскоре они миновали заросли кустарника; на сей раз Люку повезло больше и он почти не оцарапал ноги об острые колючки. Лишь однажды мать приструнила его, когда он все же наступил на одну из них и коротко вскрикнул, а она сказала, что им нельзя шуметь, поскольку нельзя было знать наверняка, как далеко находятся их преследователи.