— Ладно, — решил больше не давить Филипп, — надеюсь, что ты права…

Смерив его сердитым взглядом, Амелия встала и ушла в ванную. Щелкнула задвижка, послышался шум воды — это значило, что аудиенция окончена.

Ночью она, как ни в чем не бывало, явилась к нему. Поскреблась в дверь, едва он открыл, скользнула внутрь, сбросила халатик и нырнула под одеяло.

— Как у тебя тут тепло!

Филипп лег рядом, потом вспомнил и отключил будильник. Теперь можно было не беспокоиться, что утром беспокойная подопечная вскочит ни свет ни заря и, не предупредив его, удерет в город.

А она уже нетерпеливо терлась об него, гладила ножкой и мурлыкала:

— С тобой спать уютно — ты большой, как медведь…

В Ла-Валетту «Эсперанца» прибыла затемно, к тому времени, как пассажиры проснулись, яхта уже стояла у пристани. В салоне был накрыт легкий завтрак в буфетном стиле, чтобы перед тем, как сойти на берег, желающие могли перекусить.

Филипп проснулся оттого, что Амелия попыталась перелезть через него и взглянуть на часы. Отпихнул ее — все-таки не эфирное создание! — и посмотрел сам.

— Семь часов.

— Пора вставать! У меня сегодня дел полно!

Она заерзала, словно собираясь вылезти из постели, но, когда Филипп сел, снова откинулась на подушку.

— Хоть бы раз в жизни ты мне кофе в постель принес! Ну хоть по случаю дня рождения!

Он молча натянул шорты и отправился в салон. Действительно, по случаю дня рождения… Налил две чашки кофе, в одну добавил сливки и сахар, как Амелия любила по утрам, положил на тарелку несколько пирожков и понес все это в каюту.

Ему оставалось пройти еще несколько футов, когда дверь соседней каюты внезапно распахнулась. Оттуда выпорхнула Иви, быстро взглянула на него, на поднос — и, похоже, с одного взгляда оценила обстановку.

— Доброе утро… — томно протянула она. — Ты не знаешь, Амелия уже встала?

— Понятия не имею, — отрезал Филипп.

Баронесса, естественно, осталась недовольна.

— Ты слишком мало сахару положил, — сообщила она, отхлебнув кофе. — И почему ты не прихватил вместо подноса столик? Там же стоят, в салоне — такие, специально на кровать ставить! Слушай, да ты вообще кому-нибудь приносил кофе в постель?!

— Приносил, — кивнул Филипп. — Только мало и редко.

Одним глотком выпил кофе и ушел в душ.

Да, приносил. Мало и редко. Куда реже, чем мог бы.

Приносил. Линнет. Когда не торопился на работу, и она не срывалась с места ни свет ни заря, подхваченная новой идеей.

И во время медового месяца тоже…

У них был медовый месяц в Париже. Они жили в небольшом отеле недалеко от Сорбонны, и по утрам он приносил ей завтрак в постель — именно на таком столике, о каком говорила Амелия. И это каждый раз было чудом — входить в комнату и видеть, как Линнет сидит на кровати и улыбается.

Там была крутая лестница, и он носил ее на руках… он любил носить ее на руках и чувствовать, как ее сердце бьется совсем рядом — а она дышала ему в шею и спрашивала: «Тебе не тяжело?» Конечно, можно было ехать на лифте — но ему хотелось нести ее на руках, и ей тоже нравилось, когда он ее нес…

И сейчас, когда Филипп вспомнил это, все окружавшее его — и роскошная яхта, и сногсшибательная блондинка, лежавшая в его постели — все внезапно показалось пошлым и мерзким, и таким невыносимо чуждым, что захотелось завыть от безысходности.

Он прижался лбом к кафельной стенке и заговорил, быстро и тихо; слова вырывались сами собой, и боль внутри все росла, словно это были не слова, а струпья, отрывающиеся от невидимой раны:

— Линнет… Я знаю, что виноват перед тобой, сам знаю.