Внезапно в монотонный бубнеж священника вклинился другой звук — высокий и жалобный. С каждой секундой звук становился все громче, заглушая слова проповеди, и Бруни не сразу поняла, что это плачет ребенок.

Филипп повернул голову и нетерпеливо махнул рукой — к нему, отделившись от толпы, подошла невысокая женщина в черном. За руку она вела девочку.

Едва увидев эту кроху, такую маленькую и трогательную, в черном траурном платьице, с черными бантиками в коротеньких косичках, Бруни больше не могла оторвать от нее глаз. Ей захотелось броситься к ней, обнять, взять на руки, успокоить, чтобы малышка перестала так отчаянно плакать и не закрывала больше ладошкой заплаканное личико…

Филипп нагнулся и поднял дочь. Девочка замолчала, обхватила его за шею и уткнулась ему в щеку, но он уже не обращал на нее внимания, снова глядя перед собой, на гроб.

Наконец священник смолк. Вновь заиграл оркестр, и гроб медленно начал опускаться в могилу, пока полностью не скрылся с глаз.

Люди один за другим стали приближаться к могиле — бросали туда цветы, говорили что-то сначала Филиппу, потом родителям Линнет и уходили в сторону аллеи, ведущей к выходу с кладбища.

Наконец у могилы остались стоять только Филипп, по-прежнему с девочкой на руках, родители Линнет и женщина в черном, которая привела ему ребенка — наверное, та самая Эдна. Затем и они двинулись к выходу.

Но пройдя шагов десять, Филипп повернулся к сестре, передал ей девочку, а сам вновь вернулся к могиле. Остановился, губы его снова зашевелились. Потом сунул руку в карман и протянул ее над ямой. Оттуда упало вниз что-то легкое, зеленовато-пестрое. Платок? Просто кусочек легкой ткани?

Он уже шел к выходу, а Бруни все не могла сдвинуться с места. Ее трясло от слез, слезы заливали глаза, и бесполезно было их вытирать — они тут же появлялись снова.

Она и сама не знала, по кому плачет — по женщине, которую только что похоронили на ее глазах, или по крохотной девочке в траурном платьице. Или по тому человеку, ради которого пришла сюда, и который так и не заметил, что она здесь; и хорошо, что не заметил, но все равно — не заметил…

Или по себе самой…

Часть вторая

Глава первая

Открыл Филипп не сразу. Бруни пришлось провести на площадке несколько неприятных минут, представляя себе всякие ужасы вроде свежеповесившегося трупа (иначе почему он не открывает?!) — только после этого она услышала за дверью тяжелые шаги.

Казалось, он постарел лет на десять. И похудел.

И совсем не удивился, увидев ее. Сказал безразлично:

— А-а, это ты… Чего надо?

— Я могу войти?

— Входи, — он отступил от двери, повел, чуть пошатнувшись, рукой.

Лишь теперь Бруни поняла, что он пьян — еле на ногах держится. Когда он успел?! Два часа назад, на кладбище, он выглядел совершенно трезвым…

Филипп смерил ее взглядом, заметил черное платье.

— Что, сочувствие выразить пришла?

— Да… я…

— Выразила — и убирайся. Ты ее не знала, ни к чему тебе тут быть сейчас.

— А какой она была, Филипп? — спросила Бруни первое, что пришло в голову.

— Была? — Он улыбнулся странной — растерянной и какой-то полудетской улыбкой, на его лице показавшейся жуткой. — Да, она была… Это самое страшное, что она — была.