— Пойдем!

Бруни чуть ли не бегом бросилась за ним.

Далеко идти не пришлось. Вдоль стены гостиной тянулась вверх неширокая лестница с резными перилами — туда и свернул Филипп.

Наверное, когда-то в этом помещении со стеклянной крышей находился зимний сад. Но теперь здесь была мастерская — на стенах были прикреплены наброски, стол завален инструментами и тюбиками с краской, сбоку, у стены, стояли готовые холсты, а посреди комнаты возвышался мольберт с картиной.

Вот к этому мольберту и направился Филипп. Кивнул на картину:

— Вот… подожди, сейчас… — отошел в сторону, включил свет.

На картине была изображена женщина с темными волосами, облачком вьющимися вокруг лица, и веселыми зелеными глазами. Одетая в светлый балахон, кое-где заляпанный краской; в одной руке — кисть, в другой — бокал с вином, она смотрела на Бруни и улыбалась радостной открытой улыбкой, словно говорила: «Я счастлива и хочу, чтобы все вокруг тоже не грустили!»

Филипп подошел, стал рядом. Бруни успела заметить скользнувшую по его губам улыбку — тень улыбки, словно отражение той, с картины.

— Вот такой она была.

Бруни понимала, что сейчас положено сказать что-то, но слова не шли с языка. Ощущение было такое, будто в этой комнате их трое. Точнее, двое: Филипп и женщина на картине; они — вместе, связаны между собой какой-то незримой нитью и отлично друг друга понимают. А она, Бруни, тут лишняя…

Молчание длилось довольно долго. Она даже успела украдкой оглядеться, попыталась рассмотреть наброски на стенах — в основном, пейзажи, но были и портреты, и изображения каких-то мифических животных.

Наконец, ни слова не сказав, Филипп повернулся и пошел к лестнице. Бруни не удержалась: ей очень хотелось разглядеть картину, висевшую в углу; подошла, посмотрела — оказался городской пейзаж: деревья, дорожка, вдалеке крыши домов, чугунная решетка сбоку… Почему-то сразу, без слов, стало ясно, что это Париж.

Когда она спустилась вниз, Филипп сидел на диване, откинувшись на спинку. Перед ним на журнальном столике стояли стакан и бутылка.

— Зачем ты приехала? — даже не взглянув на нее, спросил он. — Случилось что-то?

— Может, мне тоже выпить предложишь?

— Тут уже пусто. Хочешь — там, — он мотнул головой влево.

Она пошла в ту сторону и обнаружила бар. Засмотрелась на висящую над ним картину — на ней были изображены танцующие в воздухе драконы с развевающимися гривами, настолько реальные, что, казалось, художница сама их видела.

Вермута в баре не оказалось, только бренди, джин и несколько бутылок вина. Бруни выбрала джин, взяла стакан и вернулась к дивану.

— Я даже не знаю, мучалась ли она, — сказал неожиданно Филипп. — Может быть, ей было больно, плохо…

— А отчего она умерла? — спросила Бруни.

— От аппендицита… Представляешь, глупость какая?! В наше время… Говорят, сердце, во время операции…

Он налил себе полный стакан и залпом выпил. Бруни смотрела на него во все глаза — от выпивки она и сама обычно не отказывалась, но не представляла себе, что кто-то может вот так, не поморщившись, сглотнуть одним махом стакан джина. Кто-то — а тем более Филипп.

— Ты видела, какая она была… Красивая, талантливая! И так глупо!..

Он налил еще, поднес к губам — но не выпил, а поставил обратно на стол; наклонился вперед, обхватил руками голову.