— Но ты вроде не возражал, — сказала Бруни растерянно.

— Да, в самом деле… Если бы ты знала, какой сволочью я себя чувствовал, просыпаясь утром рядом с тобой!

— Ты потому по утрам всегда был такой злой?

— Да? — то ли подтвердил, то ли спросил он.

И в этот момент, будто подводя черту под их разговором, зазвонил телефон.

— Да, — схватив трубку, бросил Филипп. — Да, она здесь. — Протянул трубку Бруни: — Это твой отец.

— Я тебе сказал — не лезть сейчас к нему?! — без долгих предисловий начал любящий папочка. — Немедленно марш домой!

— Но па-апа! — попыталась заспорить Бруни, но тут же вспомнила, что ссориться с отцом сейчас нельзя — если кто-то и может уговорить Филиппа вернуться в Мюнхен, так это только он. Сникла и торопливо ответила:

— Хорошо, я сейчас приеду.

Отец молча повесил трубку.

— Вот, — подняла она глаза на Филиппа, — мне пора ехать.

— Ну, счастливо. Удачи тебе и… — он пожал плечами, не найдя нужных слов, — удачи…

Глава вторая

Трент позвонил на третий день после похорон. Точнее, позвонила секретарша и сообщила, что он ждет Филиппа у себя в резиденции к шести часам.

Приглашение было кстати: Филипп и сам собирался в ближайшие дни предупредить его, что по семейным обстоятельствам не сможет вернуться в Мюнхен. Он надеялся, что встреча будет короткой и деловой. Чем меньше он пробудет в резиденции, тем меньше вероятность столкнуться там с Амелией. А встречаться с ней не хотелось, тем более после того, как он безобразно сорвался, когда она явилась к нему в день похорон…

Но кому сейчас объяснишь, что он услышал шаги над головой — и на секунду вдруг показалось, что наверху, в мастерской — Линнет. И что и «Форрест Вью», и похороны — всего лишь дурной сон; сейчас он поднимется к ней и скажет: «Послушай, какой мне только что кошмар приснился!» Или нет, ничего не скажет, просто увидит ее… живую…

Еще ничего не соображая, он взлетел по лестнице и увидел, что в мастерской, как у себя дома, болтается эта желтоволосая избалованная кукла. Захотелось убить ее — растерзать, уничтожить… какое право она имеет тут находиться?! И тошно было вспоминать, как она потом, лежа на полу, смотрела на него испуганными глазами…

А еще тошнее стало, когда после ее ухода он обнаружил, что вся кухня уставлена снедью. Позаботиться о нем эта дурища решила, понимаете ли!

Филипп чуть не выкинул все к черту. Но не выкинул — понял вдруг, что очень хочет есть, мельком удивился, что способен думать о еде — а потом, стоя у кухонного стола, прямо руками хватал из пластиковых коробочек мясо, куски картошки и помидоры, и совал все это в рот, и глотал, едва прожевав.

Он не помнил, ел ли что-нибудь с момента приезда. Может, и ел — но запомнился лишь суп…

Прямо с самолета Филипп приехал к Эдне. Она открыла ему — простоволосая, в халате поверх ночной рубашки — и заплакала, впервые за много лет обняла его, уткнувшись лицом ему в грудь. Отвела его на кухню, налила тарелку супа и села напротив.

Он ел суп, а она рассказывала, как полночи пыталась до него дозвониться, рассказать, что Линнет увезли в больницу. Но к телефону никто не подходил, и она оставляла на автоответчике сообщение за сообщением.

А утром оставила последнее сообщение — что Линнет умерла…

Она плакала и рассказывала всё это, а Филипп слушал и ел суп.