|
Хотя он не чувствовал ни малейшего шевеления воздуха. Ящерица, решил Хью, что-то мелкое и примитивное. Охваченный любопытством, он продвинулся на несколько футов выше и ближе, и существо умчалось прочь. Или галлюцинация снова скрылась в камне? Там, где только что находилось видение, можно было различить следы, много следов. Он потянулся налево, ожидая увидеть, самое большее, алфавит, начертанный крошечными лапками, или, возможно, извилистую линию, оставленную хвостом. След был очень бледным и — он не поверил своим глазам — совсем человеческим. Он представлял собой отпечаток не целой ступни, а скорее шара с пятью пальцами, обращенными вниз, что указывало на положение существа. Что было совершенно абсурдно. Преодолев сопротивление веревки, он изогнулся и дотронулся до отпечатка — еле-еле, лишь до самой поверхности, — и кончики его пальцев дотянулись до белого камня. Сажа отвалилась от еле ощутимого прикосновения. Такой хрупкий отпечаток мог принадлежать только духу, но на этой мрачной земле не водилось никаких духов. Хью попытался сообразить, что же могло его оставить. Может быть, кулак альпиниста, а пальцы и были пальцами, только согнутыми? Но это не имело никакого смысла — здесь, вдали от любых точек опоры, одиночный след… да еще и вверх тормашками. Он попробовал восстановить след собственной рукой, прикладывая ее и так, и этак, но у него не вышло ничего похожего. Его любопытство разгорелось всерьез. Может быть, порыв раскаленного воздуха? Отметина от падающего камня? Должно быть, что-то в этом роде. Он увидел мираж. И поторопился принять его за человеческую фигуру. Его ноги скользили на сухой саже. Он немного попятился, а потом решил плюнуть на этот след. Эль-Кэп всегда ассоциировался с дном океана. Посмотришь издали и видишь бесплодную и безжизненную пустошь, но когда приблизишься вплотную, окажется, что все так и кипит от бесчисленных форм жизни и переизбытка энергии — от летучих мышей и стрижей до крупных градин, неожиданно падающих с совершенно ясного горячего неба. То, что в других местах воспринималось как противоестественное, было здесь вполне обыденным. Он передвинул жумар вперед, ему внезапно захотелось оказаться в человеческом обществе. Но его остановил шепот. — Хью. — Этот звук, казалось, выдохнула сама пропасть. Он дернулся в стременах, оглянулся назад, посмотрел вниз. — Эй! — Его голос раскатился, отдаваясь от камня. В дыму никого не было. Хватит, подумал он. Хватит твоих игр, подсознание. Но тут снова прозвучало его имя. — Гласс, — донес воздух. На сей раз стало ясно, что кричали далеко вверху. — Гласс! С несколько большим облегчением, нежели было прилично, он понял, что его окликал Огастин. Американские альпинисты не пользуются йодлем. Но Хью этот способ общения понравился, когда он во время похода по прибрежным скалам в Таиланде оказался в обществе австрийцев. При должном исполнении твой голос разносится на несколько миль. Поэтому сейчас он освободил лицо от повязок и выдал трель — ничего похожего на настоящее тирольское пение, без намека на музыкальность, одни лишь переливы тона: йо-ла-ли-йо! После этого он снова двинулся в путь. Пора уносить задницу. При каждом упоре на жумар веревка дергалась. Наконец он добрался до Огастина. От якоря уходила тонкая непривлекательная трещина, скрывающаяся в коричневом, как чай, смоге. Именно до этого места Огастин и мальчик сумели добраться перед тем, как Джошуа устроил внизу Апокалипсис. — Дошли. Вот и прекрасно, — сказал Огастин. Его лицо было черным, как у шахтера из угольной шахты. Рот был завязан разорванной рубашкой, трепетавшей, как меха. |
