|
Рот был завязан разорванной рубашкой, трепетавшей, как меха. Он старался не выказывать нетерпения, но оно так и бросалось в глаза и из его готовности, и из того, в каком состоянии находилась страховочная сбруя, охватывавшая его грудь. К своему великому неудовольствию, Хью никак не мог подавить кашель. От этого он ощущал себя ни на что не годным больным стариком. Но тут закашлялся Огастин, и Хью немного успокоился. Они оба были придавлены лапой Эль-Кэпа, одинаково уязвимы, одинаково ничтожны. — Пришлось затратить больше времени, чем я рассчитывал, — сказал Хью. — Некоторые узлы распустились. Надо было переделать часть якорей. Кое-где пришлось заново связывать веревки. Ничего этого он не собирался говорить. Но он почувствовал себя задетым тоном Огастина да и своей собственной медлительностью. Тем более что игра еще не дошла до той стадии, когда можно было бы попытаться прикрыться своим возрастом или слабостью. Поэтому он даже вложил в свой тон нечто вроде обиды. Конечно, они с Огастином шли в одной связке. Они могли бы даже быстро сдружиться. Но за достаточно долгую жизнь, проведенную среди грубых работяг, солдат, подрядчиков, арабов — и особенно других альпинистов! — он твердо усвоил, что следует всегда заботиться о своей автономии. Он шел в одной связке с незнакомым напарником, по незнакомому маршруту и даже не имел карты. Следовало учитывать, что между ними где-то наверху может произойдет столкновение, — это было вовсе не исключено, учитывая нервную бессонницу Огастина, смерть, которую им, по всей видимости, предстояло найти в конце пути, и угнетающее действие дыма, — в этом случае Хью должен был сохранить возможность принимать собственные решения и идти собственным путем. А для этого было необходимо с самого начала не уступать ни единого дюйма. Впрочем, Огастин не стал упрекать своего спутника. — Вот и хорошо, — сказал он. — Я видел все это. — Что же именно? Хью намеренно не спрашивал ни о чем конкретном. В частности, видел ли Огастин какое-то человекоподобное существо, имеющее ладони и ступни и бегающее вниз головой по стенам. Он не торопился выставлять напоказ шутки своего воображения. — Погрызенные веревки, — сказал Огастин. — Слабые якоря. Распускающиеся узлы. В мелочах — все зло. Мы должны следить за собой. Хью немного расслабился, но одновременно и насторожился вновь. Огастин соглашался с требованием соблюдать осторожность. Но с другой стороны, если он сам обратил на это внимание, то почему не затянул узлы и не подбил крючья? Неужели он настолько небрежен? А что, если он не стал поправлять «мелочи» только для того, чтобы посмотреть, как с ними справится Хью? Огастин поднял моток репшнура и показал Хью место, где оплетка была прогрызена до самой сердцевины. Обитатели трещин проголодались. Пожар, который устроил Джошуа, разорил всю экосистему. Это место сейчас все равно что открытая рана. Это в значительной степени помогло разгадать тайну. Они путешествовали среди сонмов голодающих животных. Вторгались в рану. Им действительно следовало соблюдать большую осторожность. Хью оглянулся назад, вдоль полого уходившей вниз веревки, ведущей к Архипелагу, и почти явственно почувствовал, как развязываются узлы, как якоря выползают из камня, чуть ли не увидел животных, крадущихся за ними в поисках хотя бы крошки съестного. Даже сейчас, когда они висели здесь в стременах, мост, связывающий их с Анасази, разваливался на части, обращаясь чуть ли не в дым. — Сколько еще подъемов осталось до Глаза? — спросил Хью. — Несколько. Немного. Хью мог бы вспылить, сказать: ты сам не знаешь, куда идешь, — но для него все это по большому счету не имело значения. |
