Но, во всяком случае — не на двадцать восьмой автономной медбазе, там подозрения не было, там была уверенность. И тоска. И желание напиться — отголоском другого желания, гораздо более сильного и не имеющего ни единого шанса осуществиться — желания все забыть.

А подозрение — оно раньше возникло. Задолго до того, как увидел он ожоги на ушах и шее несчастного медстажера, специфические такие ожоги, ни с чем их не спутаешь, и потеки расплавленного стеарина на воротнике его форменного комбинезона…

Раньше. Намного.

Может быть, когда он рассматривал показания анализатора. И не особо удивлялся тому, что видит, хотя вроде бы должен был. Впрочем — нет. Еще с самого начала полета было что-то такое, смутное и нечеткое… Может быть, оно было всегда. Неясное. Неназванное. Потому что он сам не хотел его называть. Назвать — значит, вызвать к жизни. Окончательно признать существование. Поверить, что все, к чему он относился как к увлекательной игре ума — реальность. А он всю свою сознательную жизнь надеялся, что это не больше, чем древняя сказка, просто сказка, красивая и страшная.

Теннари стоял, уткнувшись лбом в холодное стекло иллюминатора и уставившись пустыми глазами в бархатную черноту. Не потому, что пытался там что-то разглядеть. Просто боль оказалась такой, что трудно дышать. И не было сил смотреть ни на что другое, кроме этой бархатной черноты.

За его спиной хрустели осколки чего-то не до конца разбитого под тяжелыми армейскими ботинками — Служба Охраны все-таки навязала шестерых спецназовцев, — кто-то ахал в восторженном ужасе перед практически не имеющей предела способностью человека разумного разрушать до основания окружающую его среду, независимо от ее размера и склонности к самовосстановлению, кто-то сыпал проклятиями, пытаясь добиться от диагноста хоть чего-нибудь стоящего, слышались другие звуки суеты и планомерно продолжающегося поиска. Теннари это все не интересовало.

Теперь уже — нет.

С тех самых пор, когда он заметил отсутствие в ангаре спасательной шлюпки. И понял, что не обнаружит на медбазе за номером двадцать восемь ничего, достойного внимания. Независимо от того, что обнаружат на ней остальные. И подозрение перестало быть подозрением.

А уши — это так, еще одно косвенное подтверждение. Не больше.

Красивая и страшная сказка оказалась реальностью. Гораздо менее красивой. Зато намного более страшной. Пора это признать. И признать свое место в ней. Место, предопределенное задолго до его рождения.

Больно-то как!..

Это всегда больно. Тем они и страшны, эти твари, что встречаться с ними всегда — вот так больно. Не он первый, не он последний. У него хотя бы есть преимущество, он знает, в чем дело. Он подготовлен. Во всяком случае — всю свою жизнь считал себя таковым. И ждал. Хотя и надеялся, что не дождется…

Шорох. Хруст мусора под ногами. Странное напряжение за спиной.

Он обернулся.

Два санитара полувели-полунесли молодого стажера в обрывках медлаборантского комбинезона. Теннари узнал его, хотя и с трудом — недельная щетина, блуждающая улыбка, жутковатый контраст белых глаз, обведенных черными кругами, всклокоченные и местами обгоревшие волосы. Полное отсутствие реакций на внешние раздражители, ребята несколько часов с диагностом мучались, и все впустую. Только они так и не поняли, что дело тут вовсе не в диагносте.

Да и стажер этот несчастный совсем ни при чем. Просто не вовремя под руку подвернулся. Оказался в ненужное время в ненужном месте. Очередная случайная жертва. Сколько их было уже, и сколько будет еще, тех несчастных, кому не повезет оказаться на пути у вышедшего из древней кровавой сказки монстра?.