|
Прошу, повелитель, исполни. Скорей. Пока ещё темно. Много вина выпила с тобой. Много счастья. Спасибо, родимый, единственный. Начало моё и конец мой. Песня из сада дней моих. Любовь неземная. Возьми. Подыми на своих сильных руках высоко. К небу. И брось в Волгу. Так хочу. Подари меня Волге. Мне не страшно. Нет. Я тебе буду петь. Слышишь. Буду петь о любви. Скорей. Звёзды, что лежат на дне Волги, возьмут меня. Возьмут к себе звёзды. Сделай так, повелитель, любимый мой. Волга унесёт меня в Персию.
На вытянутых руках гордо вынес Степан из палатки полуобнажённую принцессу. Вынес и стал с ней посреди палубы в круге пира. Все смолкли, как перед чудом. Принцесса змеино обвила голыми руками могучую шею Степана и несводно смотрела с огненной любовью скорбью в небомудрые детские глаза возлюбленного. Степан крикнул неграм (! – М. Ч.). – Жбра маю харра оу! Негры запели грустную, расставальную песню, медленно ударяя в ладоши: – Юйн део смайн хэй Уск арну бэлн хэй. Штуаш мэиюз хэй. Степан сквозь песню негров, будто сквозь сон, с кубком вина, поднесённым Васькой Усом, отрывно говорил: – Пришёл час разлучный, тяжкий, назначенный. Улетает от нас заморская лебедь принцесса персидская. Догорает любовь моя безбрежная. Кончается песня любинная. Волга, Волга, и прими, и храни, и неси, неси бережно с любовью до берегов персидских. Приюти сердешный, последний завет мой. Как принял я, как хранил я, как любил я. Неси и передай там крыльям утренним, покою небесному, садам цветущим. А ты, принцесса, прости меня, удальца отпетого, прости и благослови на вечную тоску по тебе, возлюбленная, прости. Я исполняю мудрую волю твою. Прощай, красота. Прощай!» Чапыгинский Разин ревнует девушку к Усу, сам не любит и другому не даёт: «Васька Ус сел, сказал, берясь за чару: – Много скорбит, батько, девка по родине... Спустить её надо, увезти, – не приручить к клетке вольную птицу... Как брату, батько, думал я, ты дашь девку: она и я смыслим друг друга... Мне с ней путь один! Тебя она – прости – не любит... – Княжну не жаль! Любви к ней нет... Удалого же человека потерять горько. Горько ещё то, что ты, как Сергей, ничего не боишься, какой хошь бой примешь и удал: когда я шатнусь, атаманить можешь, не уронишь дела... – Отдай мне персидку, батько! Люблю я её... Полюбил, вот хошь убей. <...> “Эх, к чёрту, да!.. Ваську жаль, жаль и её, чужую... Вот коли вырвешь, что жалобит, то много легше...” <...> Княжна горбилась под тяжестью руки господина. Разин, склонясь, заглядывал красавице в глаза. Она потупила глаза, спрятала в густые ресницы. Зная, что персиянка разумеет татарское, спрашивал: – Ярата син, Зейнеб?1 – Ни яратам, ни лубит... – Мотнула красивой головой в цветных шелках, а что тяжело её тонкой шее под богатырской рукой, сказать не умеет и боится снять руку – горбится всё ниже». Тут Разин вдобавок вспоминает одного из казаков, которых посылал к персидскому шаху и которых, по слухам, затравили собаками (у Чапыгина – гепардами), и как бы искупает одну смерть другой: «Атаман поднялся во весь рост, незаметно в его руках ребёнком вскинулась княжна. – Ярата син, Зейнеб? – Ни... В воздухе, в брызгах мелькнули золотые одежды, голубым парусом надулся шёлк, и светлое распласталось в бесконечных оскаленных глотках волн, синих с белыми зубами гребней. На скамью паузка покатился зелёный башмак с золочёным каблуком». У Шукшина казаки не просто потешаются над атаманом, а всерьёз возненавидели пленницу, потому что из за неё Разин поссорился с Минаевым и прогнал его: «– Извести её, что ли, гадину? – размышлял вслух есаул. – Насыпать ей чего нибудь?.. – Не, Иван, то грех. |
