|
Горький: «На корме Разин, хмуро смотрит на берег, потом, с досадой сорвав шапку, бросает её в воду». У Мордовцева Разин, «смирившийся было перед властью, положивший свой бунчук к ногам этой власти, подружившийся с воеводою и водивший с ним хлеб соль, вдруг опять превращается в зверя, ещё более лютого, чем он был прежде... В его душе вдруг встал другой милый образ, так бесчеловечно погубленный им. За что? за чью вину? И уже никогда, никогда этот милый образ не явится ему наяву, как он часто является ему во сне и терзает его душу поздним, напрасным раскаяньем. И его разом охватила такая тоска, такая душевная мука, что он сам, кажется, охотно бы пошёл в этот куль и в воду...» Почему бы и нет? А потом он подобрал ребёнка, маленькую калмычку, и как бы удочерил... У Злобина герой вспоминает девушку в разговоре с женой:
«– Сказывали – ясыркою взял княжну басурманскую, молодую, как нежный цвет её бережёшь, любишь её, на ней женишься, царю кизилбашскому зятем станешь... – дрожащим голосом продолжала Алёна. – Была и княжна, – сказал атаман, помрачнев. – Была? – тихо переспросила Алёна, выронив на пол тонкую голубую чашку, привезённую Степаном ещё из Польши в подарок. – Была, да упала из рук. Так и разбилась, как чашка, нече и молвить...» (И тут же заводит себе другую – стрельчиху Марью – и опять его ругают казаки...) У Чапыгина – в разговоре с Усом: «– Не тронь меня, Стенько! – Да что ты, с глузда сшёл? Есть о ком – о бабе тужить! Ус упал лицом в шапку и тем же придушенным голосом продолжал: – Брат ты или чужой мне? Не ведаю – ум мутится... Утопил пошто? Тебе не надобна – мне не дал... – За то утопил, чтоб ты не сшел, кинь!.. Волга её да Хвалын море укачает к Дербени... Родная земля, кою она почитала больше нас, чужих, станет постелью ей... Чего скорбеть? Хрыпучая была, иной раз кровью блевала, и век ей едино был недолог... Горесть с тебя и с себя снял! Худче было к ей прилепиться крепко, она же покойник явно. – Стенько! Уйду от тебя... Сердце ты мне окровавил... Не уйду, може, то ещё худче будет... – Печаль минет, Василий! Минет! Век я о жонках не тосковал, и тебе не надо – баб много будет!» Слаповский: «Степан стал плакать и пинать ногами сотоварищей, чтобы бросились и спасли любу его дорогую персиянскую, ненаглядную, сулил злато и серебро. Сотоварищи посылали его ленивым матом». Гиляровский:
Как вора Разина везут, И перед ним встаёт былое, Картины прошлого бегут: <...> И персиянка молодая. Она пред ним. Её глаза Полны слезой, полны любовью, Полны восторженной мечты. Вот – руки, облитые кровью, И нет на свете красоты.
Шукшин: «– Ну, рады теперь ваши душеньки? – вдруг зло спросил атаман. И зло и обиженно поглядел снизу на есаулов. – Довольные?.. Живодёры. <...> И приснился ему отчётливый красный сон. Стоит будто он на высокой высокой горе, на макушке, а снизу к нему хочет идти молодая персидская княжна, но никак не может взобраться, скользит и падает. И плачет. Степану слышно. Ему жалко княжну, так жалко, что впору самому заплакать. А потом княжна – ни с того ни с сего – стала плясать под музыку. Да так легко, неистово... как бабочка в цветах затрепыхалась, аж в глазах зарябило. “Что она? – удивился Степан. – Так же запалиться можно”. Хотел крикнуть, чтоб унялась, а – не может крикнуть. И не может сдвинуться с места... И тут увидел, что к княжне сбоку крадётся Фрол Минаев, хитрый, сторожкий Фрол, – хочет зарубить княжну. А княжна зашлась в пляске, ничего не видит и не слышит – пляшет. |
