Валишевский: «...он [Разин] пожелал, чтобы все бумаги архивов и канцелярий были сожжены, и объявил, что он сделает то же самое в Москве и даже во дворце государя. Казаки ведь не умели читать, и эти бумаги были для них бесполезны». Читать не умело подавляющее большинство населения, и дело тут не в полезности или бесполезности, а скорее в символическом действе. Тут же, впрочем, завели собственную канцелярию, и немалую: как впоследствии рассказывали участники мятежа, были и дьяки, и подьячие, и писари, и священники. Как и в Царицыне, ввели управление кругом, население поделили на тысячи, сотни, десятки. Не вполне ясен вопрос о дележе имущества. Фабрициус: «...награбленное добро было разложено по кучам, рассчитанным на 1000, на 100, на 50 и на 10 человек, а затем было приказано под страхом смерти явиться под знамя, чтобы получить свою долю добычи. Даже митрополита и генерала воеводу [Львова] обязали получить свою долю от этой добычи. Я тоже был одним из получающих, но что творилось у меня на душе, одному богу известно». Долю был обязан получать каждый – «дуваны имали неволею» – так говорили впоследствии на допросах все астраханцы, получившие её, а историки за ними повторяют. Но, думается, дело тут не только в круговой поруке, которой Разин хотел всех связать, а в том, что люди, охотно бравшие чужое добро, потом заявляли, будто их к этому принудили. (Государственная казна была сохранена в одних руках, как и в Царицыне, и расходовалась исключительно на нужды войска).

Довольно запутанный вопрос о городских начальниках. Их, похоже, было несколько (не считая военачальников сотников и т. д.). Фабрициус пишет, что одним из начальников был комендант кремля некто Карне, которому было 104 года, тем не менее он был весьма энергичен и верно служил новой власти. Больше никто эту фигуру не упоминает, но уж конечно Фабрициус её не выдумал – зачем бы? Причём именно Карне его отправлял в командировку, из которой тот не вернулся, и выдал ему пропуск – «верёвку с двумя нанизанными на неё пуговицами и с печатью атамана. Два узелка означали двух человек». Об этой верёвочке приходилось читать как о доказательстве неграмотности Разина – не мог пропуск выписать. Написать то он, судя по всему, мог, да кто бы, кроме начальства и канцеляристов, смог прочесть? Любой канцелярист мог бы написать – да без толку. Скорее уж в пользу неграмотности говорит печать – вместо подписи. Но это не очень серьёзное доказательство. Вероятно, сам Разин такими вещами, как пропуска, вообще не занимался – для этого были специальные люди.

Бутлер сообщает, что в городе (уже после Разина) остались два градоначальника: Василий Ус и некий «Иванович», крещённый в русскую веру. Из комментария А. Г. Манькова к «Запискам иностранцев о восстании Степана Разина»: «Вторым лицом (до смерти В. Уса) был Фёдор Иванович Шелудяк. И хотя его отчество совпадает с тем, что указывает Бутлер, Шелудяк, как и В.