Но почему же Прозоровский пропустил, более того, впустил казаков в город – Львов ведь, наверное, мог их если не уничтожить, то потрепать основательно? Шукшин резонно предполагает, что Москва боялась ссориться с Доном, тем более в период украинского мятежа, когда Брюховецкий посылал на Дон своих гонцов, а Дорошенко пытался сговориться то с Речью Посполитой, то с Крымом: «Мы с царём пока не цапались – зачем ему? И говорю вам: с Украйной у их плохие дела. Иван Серко всегда придёт на подмогу нам. А сойдись мы с Серком, хитрый Дорошенко к нам качнётся. Он всегда себе дружков искал кто посильней. Царь повыше нас сидит – на престоле, должен это видеть. Он и видит – не дурак, правда что...» А с военной силой у Москвы было далеко не всё в порядке: и солдаты, и стрельцы, и служилые казаки по полугоду не получали жалованья, вовремя платили только московским стрельцам да иностранным наёмникам; недоставало ещё лишиться поддержки свободных казаков.

Эта версия, выглядящая чрезвычайно убедительно, однако, разбивается о факты: вскоре Прозоровский получил из приказа Казанского дворца строгий нагоняй за мягкое отношение к «воровским казакам». И в таком подходе правительства тоже есть логика: если казаки – одна из главных военных сил, то не дай бог они все, глядя на разинцев, будут действовать против интересов Москвы; попытка Разина принять подданство Персии наверняка напугала Казанский дворец не только ссорой с шахом, но и самим фактом: а ежели все казаки пойдут в подданство какой нибудь иностранной державы?

Можно, конечно, предположить, что Прозоровский размышлял не так, как московское правительство, атак, как Шукшин, и дружески принял казаков именно из за страха обидеть Дон во время украинской смуты. Но возможны и иные версии, более локальные. У Чапыгина Прозоровский отвечает своему брату и заместителю Михаилу, который предлагает:

«– Надо бы этих воровских казаков взять за караул да на пытке от них дознаться, какие у разбойников замыслы и сколько у вора атамана пушек и людей?.. Хитры они, добром не доведут правду!

– Сколь пушек, людей – глазом увидим. Млад ты, Михаиле! Тебе бы рукам ход дать, а надо дать ход голове: голова ближе опознает правду. Вишь, Сенька Львов забежал, грамоту государеву забрал и ею приручил их. Поди, они на радостях сколь ему добра сунули!.. Ты думаешь, вечно служить стрельцам не в обиду? Скажешь, глядючи на казаков, они не блазнятся? Половина, коли затеять шум, сойдёт к ворам. Нет, тут надо тихо... Узорочье лишне побрать посулами да поминками, сговаривать их да придерживать, а там молчком атамана словить, заковать – и в Москву: без атамана шарпальникам нече делать станет под Астраханью...» Тут сразу два соображения, абсолютно разнородных, но в жизни нередко сочетающихся у политиков всех рангов: 1) «они на радостях сколь ему добра сунули!» – авось и нам «сунут»; 2) «половина (стрельцов), коли затеять шум, сойдёт к ворам».

Костомаров считает, что странное на первый взгляд поведение астраханского начальства объяснялось одновременно всем вышеназванным и ещё иными причинами:

«Во первых, поход Стеньки произвёл сочувствие на Дону: слишком суровое обращение с козаками могло раздражить донцов; во вторых, астраханские воеводы не могли положиться на свои силы; переход на сторону воровских Козаков, стрельцов и чёрного люда заставлял побаиваться, чтоб и в Астрахани не повторилось то же в большем размере; в третьих, поход Стеньки приносил пользу воеводам: воеводы знали, что порядочная часть добычи перейдёт им на поминки. Что же касается до разорения персидских берегов, то ведь и русские терпели тоже от своевольства персидских подданных: почему же и персидским не потерпеть от русских? Козацкий поход был в некотором смысле возмездием; козаки доказывали это, приводя с собой освобождённых пленников.