И исчезла в лимузине. Терри смотрела, как он вырулил к выездному пандусу и исчез — черный лимузин с невидимым пассажиром.

2

Кристофер Пэйджит наливал в бокал Марии Карелли красное вино.

— Мне кажется, ты любишь кьянти.

— Любила еще до того, как мы с тобой познакомились. — Ее голос звучал сухо. — Но особенно оценила его, живя в Риме.

Пэйджит уловил в замечании горестный оттенок, в котором смешались: гордость за то, чего ей удалось достичь, и страх, что может наступить время, когда, вспоминая Рим, она будет думать о том, что никогда больше не увидит его.

Пэйджит поднял бокал с вином:

— За Рим.

Слегка улыбнувшись, Мария коснулась его бокала своим.

— За Рим, — подхватила она. — И за то, чтобы завтра повезло.

Воскресным вечером они сидели в библиотеке Пэйджита. Был на исходе четвертый, и последний, день репетиций выступления Марии. Первые два дня они устраняли ошибки и сомнительные места, тщательно проработали ее показания Монку, составляли, исправляли, сокращали словесные формулировки ответов. Уик-энд Пэйджит посвятил репетиции допроса.

И вот теперь, когда на улице стемнело, работа была закончена.

— Ты хорошо поработала, — сказал он. — Единственное, что от тебя теперь требуется, — сохранять настороженность и спокойствие.

Улыбка Марии стала ироничной.

— Настороженность и спокойствие, — повторила она. — Чего проще! И как раз то, что требуется от настоящего убийцы.

Пэйджиту была ясна подоплека высказывания: это была колкость умной женщины, от которой правды не ждут и в правдивость которой не верят. Он подумал о том, что по-настоящему жутко было бы услышать от нее жалобу — в завуалированной форме, со скрываемой горечью — на то, что Шарп — а возможно, и Пэйджит — верит в ее способность убить.

— Думаю, Кэролайн достаточно подготовлена к твоему выступлению, — произнес он наконец. — Допустит она публичное выступление Раппапорт и Колдуэлл или нет, но они произвели на нее впечатление. А это значит, что судья Мастерс думает теперь больше о том, кто таков Ренсом, чем о том, кто есть ты.

И, конечно же, мне хотелось бы знать, кто есть ты, подумал Пэйджит. Но не сказал об этом вслух: факт лжесвидетельства Марии не обсуждался, они смотрели на него как на проблему профессиональную, а не моральную; кроме того, и тот, и другая относились друг к другу со всей возможной предупредительностью. После четырех дней совместной работы Пэйджит твердо усвоил две вещи: Мария обладает хорошей реакцией и у нее по-прежнему очень высокая самодисциплина.

Как в контрапункте, ее лицо появилось на экране телевизора, стоявшего в углу: вначале ее показали молодой свидетельницей на сенатских слушаниях, потом — женщиной, обвиняемой в убийстве.

— Завтра утром, — послышался голос за кадром, — для Марии Карелли наступит самый критический момент процесса, а может быть, и всей жизни. Момент, когда она будет давать показания.

Мария взглянула на экран, потом на Пэйджита:

— Не беспокойся. Я не провалюсь. Что бы ты ни думал обо мне, ты не можешь не знать, что это так.

Это было преподнесено как простая констатация факта, но в тоне голоса Марии Пэйджит ощутил сталь.

— Марни Шарп нельзя недооценивать, — напомнил он.

Мария вытянула ноги.

— Я изучала ее, Крис. Знаю, чего от нее ждать.

Пэйджиту было совсем не трудно представить себе, как Мария, подавив в себе все эмоции, хладнокровно анализирует характер и поступки Шарп, занятой своим делом. А дело это — добиться предъявления Марии обвинения в убийстве, посему Мария была настроена весьма решительно.