Пэйджит и Карло смотрели телевизор в библиотеке.

— В сложившемся напряженном противоборстве, — комментировал диктор, — у Марии Карелли своя собственная конфронтация с обвинителем Марни Шарп. В конце допроса мисс Карелли, доведенная до отчаяния, дала отпор непрекращающимся нападкам, впечатляюще доказывая свою невиновность.

Карло обернулся к Пэйджиту:

— Она хорошо держалась.

Мальчик как будто искал подтверждения, не совсем доверяя собственным впечатлениям.

— Очень хорошо, — подтвердил Пэйджит. И погрузился в молчание. Он не мог сказать сыну, что Мария должна хорошо держаться ради того, чтобы не погибнуть, что трагедия не только в том, что суд может признать ее виновной и что при беспощадном разборе, которому будут подвергнуты показания экспертизы, улики и свидетельские показания, позиция Шарп, конечно же, сыграет свою роль. Не мог Пэйджит сказать и о том, что секреты, о которых уже знает Кэролайн Мастерс и которые ни в коем случае не должны дойти до Карло, уже нанесли Марии непоправимый моральный урон.

— Как ты думаешь, судья поверила ей? — Карло рассуждал, как завсегдатай судебных баталий, а не как любящий сын. И это было тяжело сознавать.

— Твоя мама дала ей для этого повод, — ответил Пэйджит. — Завтра утром Терри свяжется с Марси Линтон. А вечером судья Мастерс узнает, что Марк Ренсом изнасиловал молодую беззащитную женщину.

Лицо Карло озарилось надеждой — как будто это могло прибавить веры и ему.

— А после этого судья будет знать, что мама говорит правду, как ты думаешь?

— Кэролайн трудно понять. Но, конечно же, Марии будет больше веры, больше будет симпатии к ней. — Пэйджит выключил телевизор. — Трудно тебе на процессе?

Карло пожал плечами:

— В чем-то да.

Пэйджит подумал о том, что дети видят моральные проблемы совсем в ином свете, чем взрослые, которые старательно скрывают от них свои секреты и даже не позволяют догадываться об их существовании.

— Подобно большинству из нас, — проговорил он, — твоей маме было чего стыдиться в жизни. Но это вовсе не значит, что ей нельзя верить. Все женщины, имевшие дело с Марком Ренсомом, пострадали от него.

Карло тихо спросил:

— Как ты думаешь, она когда-нибудь скажет мне, что было на кассете?

Душу Пэйджита обожгло стыдом — он чувствовал себя лицемером, прикрывающимся Марией, как щитом.

— А если не скажет, ты перестанешь любить ее?

Казалось, вопрос привел Карло в замешательство.

— Нет, это никак на меня не повлияет. Ни на меня, ни на наши с ней отношения.

Будем надеяться, подумал Пэйджит, что Карло никогда не узнает, сколь многое раскрывает кассета в отношениях Марии и Пэйджита, Марии и Карло; она, по существу, объясняет, почему Пэйджит растит его один.

— Вот и не думай об этом. Слушания скоро закончатся. После них, может быть, поймешь, что нельзя быть таким, как я, — слишком суровым к недостаткам других, — что судить о людях надо по тому хорошему, что в них есть, а не по тому, какие ошибки они совершают. Терри, например, способна на это.

Карло посмотрел на него с любопытством:

— Это ведь она уговорила тебя разрешить мне ходить на слушания?

— Терри?

— Угу. Сам бы ты никогда не сделал поворот на сто восемьдесят градусов после того, как сказал «нет».

Пэйджит улыбнулся:

— Да, я всегда верил, что постоянство — добродетель. Конечно же, это было из-за Терри.

Карло расплылся в ответной улыбке:

— Я знаю тебя, папа. От меня у тебя нет секретов.