Обе женщины замерли, смотрели на судью Мастерс. На ее лице были гнев и неприязнь.

— Довольно, — резко заявила она. — Я понимаю, мисс Карелли, обвинение ведет допрос в жесткой манере. Но высказывания, подобные вашему, недопустимы. Я не потерплю их. — Она повысила голос. — Мое терпение иссякло. Следующая ваша вспышка будет расцениваться как неуважение к суду.

Мария повернулась к ней:

— Простите меня, Ваша Честь. Но мне очень трудно принять такие обвинения. Очень трудно смириться с требованием мисс Шарп на одностороннее уважение, в то время как она старается поломать мне жизнь.

Кто-то из публики неожиданно зааплодировал. Но тон Кэролайн Мастерс оставался холодным:

— Я требую уважения к суду от всех участников процесса и взаимоуважения между всеми. Что касается того, добьетесь ли вы здесь справедливости, — это на моей совести, а не на совести мисс Шарп. Уверяю вас: просто обвинения — с ее ли стороны, с вашей ли — на меня никакого впечатления не производят. — Она помолчала. — Единственное, что интересует судью, — достаточно ли улик, чтобы возбудить уголовное дело. И я постараюсь решать этот вопрос с тем беспристрастием и благоразумием, на какие способна.

Лицо Марии прояснилось. Она кивнула, и кивок этот, казалось, меньше говорил о признании власти судьи Мастерс, чем о признательности за ее решение быть справедливой.

— Прошу извинить, — тихо произнесла она.

С минуту судья смотрела на нее, потом распорядилась:

— Продолжайте, пожалуйста, мисс Шарп.

Шарп вернулась к допросу:

— Итак, мисс Карелли, о кассетах. Мистер Ренсом говорил, что на них?

— Да. Говорил.

— Говорил он вам, прямо или намеками, что записи на них позволяют судить о вашей честности и правдивости?

Мария посмотрела на Пэйджита, потом снова на Шарп:

— Он не говорил этого. Нет.

Шарп продолжала:

— Записи позволяют судить о вашей честности и правдивости?

— Протестую. — Пэйджит встал. — Ваша Честь, прошу провести совещание сторон. Немедленно.

Судья Мастерс кивнула:

— Я предполагала, что вы попросите об этом.

Шарп и Пэйджит быстро подошли к судейскому столу. Говорили приглушенными голосами.

— Какой у вас следующий вопрос? — обратился Пэйджит к Шарп. — «Это больше, чем корзина для хлеба?» или «Это начинается с гласного или согласного?» — Он повернулся к судье: — Если Мария должна отвечать на подобные вопросы, то к чему все наши разговоры о врачебной тайне? И если мисс Шарп будет и дальше высказывать намеки типа «Кассеты касаются ваших отношений с правительственным юристом?» — она уподобится дотошному репортеру, который вынюхивает все о жизни Марии.

Шарп протестующе замотала головой:

— Я этот вопрос не задавала, Ваша Честь. Я спрашивала, не связаны ли смятение и душевное страдание, о которых уже говорила мисс Карелли, с тем, что она погрешила против правды.

Кэролайн Мастерс подалась вперед:

— Мы все трое знаем, о чем может говориться в той кассете. Но кассета и ее содержание не относятся к материалам, которые позволительно оглашать. И подобные вопросы неправомерны. Я приказываю вам: пока мисс Карелли сама не раскроет содержание кассеты, не спрашивать о ней. И не выпытывайте ничего окольным путем, выясняя, что говорил по этому поводу Ренсом. Понятно?

Шарп кивнула:

— Да, Ваша Честь.

Юристы пошли прочь от судейского стола.

— Что же там было? — пробормотал Пэйджит.