Поединок стрелков продолжался не долго. До тех пор, пока штангордцы не подкатили к месту перестрелки повозки с установленными на них стреломётами-баллистами. И один залп полусотни боевых машин, каждая из которых выпустила в сторону вражеских всадников по пять дротиков в рост человека, заставил скопище рахских наёмников повернуть обратно.

Первая схватка осталась за войсками герцога Конрада Четвёртого. Степняки потеряли почти тысячу всадников, а штангордская пехота неполную сотню. Да и тех в основном из ополченцев, вовремя не сообразивших поднять щиты.

Бух! Бух! Бух! – более часто и требовательно ударили барабаны рахов.

На какой-то миг наступила непонятная тишина, которая тут же была прервана громким и слитным боевым кличем десятков тысяч бойцов.

– Хур-ра-ра! Хур-ра-ра! – Это сорок тысяч горцев из племени гарля и двадцать тысяч прибывших с недавним пополнением хайдаров пошли в бой.

Как серый и мутный горный поток катились по полю человеческие волны. Горцы шли побеждать. Ведь они ничего иного не умели и не хотели. От их силы, мужества и стойкости в бою напрямую зависит, переживут ли их многочисленные семьи эту зиму. Ни один горец-гарля или родственный ему хайдар в жизни не будет работать, ибо это не достойно мужчины и позорит его. Долгие годы проклятые дромы сдерживали их в родных горах, и дошло до того – о позор! – что многие взрослые парни приносили как свадебный выкуп за девушку не добытые в бою богатства, а заработанные. Но появились понимающие горскую культуру рахи, и они дали гарля то, к чему те всегда стремились, – войну. И потому не было у них более верных воинов, чем гарля. А теперь, когда к ним присоединились хайдары, ничто их не остановит. Наверное, именно такие мысли гуляли в головах горцев, когда они шли в атаку.

– Хур-ра-ра! – подбадривали себя горцы, нестройной огромной массой устремляясь к штангордским боевым порядкам.

Все как один крепенькие и коренастые бородачи – в горах нет места слабым, – одетые в дублёные шкуры, сжимая в руках дедовские мечи и кинжалы, они казались несокрушимыми.

Вновь запела труба в порядках штангордских полков, ударили баллисты, а следом отработали арбалеты и дали залп лучники. Сотни горских тел покатились по земле и застыли на ней изломанными куклами рядом с конниками из племени борасов, павшими здесь ранее. Толпа наступающих на секунду застыла, как многоголовое чудище, раздумывающее, что же делать дальше. Но кто-то в глубине людской массы гневно выкрикнул:

– Хур-ра-ра!

И его поддержали многочисленные крики соплеменников:

– Хур-ра-ра! Хур-ра-ра!

Из толпы горцев выскочил здоровенный воин с синей повязкой на голове, судя по всему, вождь какого-то рода, и прокричал:

– Вперёд! Отомстим за наших братьев!

Практически сразу арбалетный болт влетел в голову этого вождя. Он рухнул сначала на колени, а после упал лицом в истоптанную и окровавленную траву городского пастбища. Однако клич его был услышан, и горцы бегом устремились к рядам штангордских полков.

Поднялись щиты в полках штангордцев, опустились копья, и два войска сшиблись. С криком, с воем, с неистовым предсмертным воплем. Горцы накалывались своими телами на копья, проламывали ровный и чёткий строй баталий, падали, умирали, но шли вперёд. Никто никого не слушал и не слышал, кто-то кричал, кто-то выл и вопил, но каждый делал своё дело. Здесь не было места и не было времени для жалости, один человек убивал другого, рубил и сёк его, как дикого зверя. А неистовство в сердцах стало неистовством в поступках. Передние ряды схватились так, что не оттянуть и не растащить, а задние жали на них и пытались дорваться до врага.