Через десять дней наш отряд приблизился к Штангорду, и наступил самый главный момент нашего предприятия. Разумеется, я говорю о делёжке добычи. Мы остановились на той самой поляне, где Курбат убил коронным ударом разбойника Бобу, и пока все члены отряда занимались своим делом, главари, то есть Кривой Руг, Бергус и я, сошлись вместе.

Начал Кривой Руг, как всё ещё старший в отряде:

– Итак, утром входим в столицу. Пришло время хабар раскинуть, по справедливости и уговору.

– Да-да, – засуетился Бергус, – пора, давно уже пора.

– У нас сейчас одна тысяча девятьсот килограммов золота. Четверть дромам и их парням, плюс надбавку накидываем, – кивнул он мне. – Пятьсот слитков твои, Пламен.

Бергус недовольно поморщился, морда разбойная, но промолчал, а Кривой продолжил:

– Тебе была обещана десятая часть, Бергус. Бери сто девяносто слитков и иди с богом.

– Нет! – громко и, привлекая внимание всех, кто был на поляне, взвизгнул разбойный вожак. – Не честно так, не по справедливости! Мы с братвой свой подсчёт провели, и наша доля – четыреста слитков. Отдай, пахан, а то всякое бывает…

– Ну, как знаешь, Бергус. – Кривой Руг кивнул мне, вроде как повернулся боком, а потом резко выхватил кинжал и ударил Бергуса прямо в сердце.

Мы так и думали, что разбойники будут недовольны своей долей, золото глаза застит, и жадность много людей сгубила. Вот и Бергус, теперь мёртвый, не понимал этого. Так же как и его разбойники, которых наёмники Руга по всей поляне стали резать. Если бы он промолчал, то стал бы просто неприлично богат. По его меркам, конечно. Однако он так и не понял, что это не его поход был, а наш, за что и поплатился самым ценным, что у него было, – жизнью.

Кривой Руг обтёр кинжал, вложил его в ножны и как ни в чём не бывало сказал:

– Теперь можно быть спокойным и знать точно, что никто по кабакам языком трусить не будет. Пятьсот пятьдесят слитков твои.

– Хорошо, – согласился я.

– Скажи, Пламен, – Кривой пристально посмотрел мне в глаза, и я выдержал его взгляд, – ты сам-то не боялся, что и твоих парней, как этих, – кивок в сторону поляны, на которой добивали растерявшихся разбойников Бергуса, – к ногтю прижму.

– Нет, не боялся. Ты ведь понимаешь, что за нами пригляд со стороны Тайной стражи, жрецов и герцога. С нами ты поднимешься, а без нас рухнешь, Кривой.

– И то верно, – не стал спорить пахан. – С вами фарт так и прёт.

К полудню следующего дня наш уменьшившийся отряд вошёл в Штангорд. За два с лишним месяца, что мы отсутствовали, город резко изменился. Кругом, куда ни глянь, настороженные патрули Городской стражи, движения по улицам почти нет, и праздношатающихся взрослых мужчин, пригодных к войне, совсем не видно, ибо они на фронте или трудятся. Рынки и базар ещё работали, лавки и магазинчики были открыты, по набережной гуляли почтенные дамы с собачками, но что-то изменилось в худшую сторону, что-то нависло над городом, словно склизкая серая пелена. Так бывает в пасмурные дождливые осенние деньки, когда нет желания что-то делать, шевелиться, но сейчас над городом светило солнце и погода радовала. Непогода царила в душах людей, что гораздо серьёзней и страшней непогоды природной. Нет, обречённости на лицах или, того хуже, какой-то паники среди людей я не видел. Однако чревоточина сомнений и готовность к резкому ухудшению своей жизни поселилась в их сердцах.

По широкой улице мы проследовали в сторону Старой гавани по трое в ряд, и Звенислав, видимо понимавший, о чём я думал, прошептал:

– Обречённый град.

– Возможно. Как нам Штенгель и жрец Манфред говорили: за попрание клятвы идёт исполнение проклятия.