— Хотите взглянуть? — спросил он почти между делом. — Моя стоит в марине Баошана. Всего полчаса пути. Я бы с удовольствием показал. Вы ведь после обеда никуда не торопитесь?

Действительно, не тороплюсь. До вечера — свободен. Я кивнул.

* * *

— Вот она, Юджин, — с ноткой гордости в голосе сказал Гилберт, махнув рукой в сторону дальнего причала.

На воде покачивалась красавица — длинная, стройная яхта с ослепительно белыми бортами и высокой, почти театральной трубой, уходящей в небо. Даже стоя на месте, она выглядела стремительной. Чуть выше ватерлинии блестели золотые буквы: «Krista».

— Построена в Англии, на верфях Thornycroft, — начал банкир, когда мы шагали по трапу. — Сто футов, представляете? Самый современный паровой двигатель, идеальные обводы корпуса. По правде сказать, досталась по случаю. Но я её полюбил.

Палуба была выстлана тесно подогнанным тиком, пахнущим древесной смолой и воском. Всё — от лееров до медных кнехтов сверкало, как начищенный хрусталь. Это была не просто яхта, а манифестация belle époque. Машинально я отметил: её холили, будто любимого скакуна перед выставкой.

— Её строили под средиземноморские регаты и трансатлантические переходы. Максимальная скорость — двадцать узлов. Да, на угле. Но для такого класса — вполне экономично. Инженеры постарались.

Главная палуба была широкой, свободной от лишнего: лишь шлюпки, трапы, вентиляционные раструбы. Я прикинул — человек двадцать вместится легко, даже с комфортом.

— Десять матросов, капитан, его помощник и кок, — отчитался Гилберт, угадав мой взгляд. — Вся команда с опытом. Британцы и пара норвежцев. Умеют держать курс даже в самую сволочную погоду.

Салон оказался настоящей гостиной: полированное дерево, глубокие диваны, гравюры на стенах. Ни грамма вульгарного шика — только элегантная добротность.

— Шесть кают. Две люксовые наверху, остальные четыре пониже, — повёл он меня дальше. — Все с санузлами. Ванная, зеркало, шкаф — как положено.

Мы спустились в машинное отделение. Там царствовал другой мир — прохлада, запах машинного масла и влажного угля. Огромные котлы блестели, как пушки на параде. Всё было в таком порядке, что хоть стерильные салфетки застилай.

— Немец-механик требует, чтобы всё было «по инструкции». Подчиненные боятся к нему близко подойти, — усмехнулся Гилберт. — Но я доволен. Эти машины, знаете ли, с норовом. Их надо чувствовать.

Вернувшись наверх, я вдруг ощутил: шум Шанхая будто остался за стеклом. Здесь было только солнце, вода, дерево, и этот воздух — с привкусом меди, тика и далёких маршрутов.

Гилберт замолчал. Его лицо — с минуту назад довольное, уверенное — стало отстранённым. Он смотрел на горизонт, как человек, который уже попрощался с мечтой.

— Вы так яхту расписываете, будто продаёте, — сказал я, положив руки на массивное деревянное штурвальное колесо. Прямо захотелось крикнуть «отдать швартовы!». Впрочем, мой яхтенный опыт ограничивался в Петербурге больше ресторанной частью клуба, чем морской.

— Так и есть, — выдохнул он. — После начала войны все гонки свернули. А яхта… простаивает. Вы же понимаете: экипаж, уголь, стоянка, обслуживание — тысячи фунтов в год. «Криста» просто сжигает деньги.

Он повернулся, в глазах — тоска по тонущей инвестиции.

— Хочешь разорить человека — подари ему эсминец, — усмехнулся я.

— Я выставил её на продажу. Только кто ж купит в такое время? Все вкладываются в оружие, в заводы. А яхты… роскошь без пользы. Сегодня не до них.

Я слушал, а сам осматривал палубу, раструбы, шлюпки, просчитывал расстояния.