Постоянный пропуск в Царское Село. Золотой ключик от дверей к высшей власти. Возможность доносить свои мысли прямо до Императора, минуя любые инстанции. Вернуться в эпицентр событий, получить влияние, возможности… Все, о чем я, наверное, тайно мечтал в самые тяжелые моменты. Я вздохнул. Опять меня опутывают паутиной обязательств.

Но сейчас… Сейчас я был посреди госпиталя, среди криков раненых, запаха крови и грязи. И в глазах у меня стояло бледное лицо Агнесс, которая поехала за мной на край света.

— Благодарю вас, учитель, — сказал я ровно, без колебаний. — Это очень щедрое предложение. Но… сейчас меня волнует только… судьба жены. Но вашу просьбу я выполню. Если прозвучит вопрос, ответ будет нужным.

Ли чуть прищурился. Он понял. Понял, что все его предложения, все ключи от дверей власти ничего не стоят перед этой простой, человеческой тревогой. Он кивнул. Опять едва заметно.

— Понимаю, князь. Понимаю.

Он отошел. Растворился в свите, в тени генералов.

* * *

И тут ко мне подошла Елизавета Федоровна. Она шла медленно, её лицо было печальным.

— Женя… — начала она тихо. — Я хотела… извиниться еще раз за нашу последнюю встречу. Там… на перроне. Я была не права. Не должна была…

— Не стоит, Ваше Императорское Высочество, — прервал я её холодно. Мне было больно на нее смотреть. Больно от того, что она приехала, что она здесь, что она… всё равно принадлежит тому миру, который только что показал свою суть через крики солдата. И который поставил под угрозу жизнь Агнесс.

— Я… хотела сообщить о детях, — продолжила она, игнорируя мою холодность. — Сын… и дочь. Они в Петербурге. С ними все в порядке. О них хорошо заботятся. Они… растут.

Дети. Наши дети. Далекие, в другом мире, в другой жизни. Образ их мелькнул перед глазами — чужие, почти незнакомые лица, которые я видел только на фотографиях. Частица меня, живущая отдельно. Но даже мысль о них не смягчила меня сейчас.

— Это хорошо, — сказал я так же холодно.

— И… — она сделала шаг ближе, понизила голос еще больше. — Я… очень сочувствую тебе… насчет Агнесс. Я знаю, как это тяжело. Когда… когда постоянно боишься. За близких. Здесь. На войне. Если… если я могу чем-то помочь… любой помощью… Скажи.

Она смотрела на меня с искренним, неподдельным сочувствием. Мне почти стало стыдно за свою холодность. Но только почти.

— Благодарю, Ваше Императорское Высочество, — повторил я, не смягчаясь. — Но сейчас… сейчас уже ничем нельзя помочь. Всё, что можно было сделать, уже сделано. Или потеряно.

Лиза кивнула. Ее плечи слегка опустились. Она ничего больше не сказала. Развернулась и медленно, почти сгорбившись, пошла прочь, к оставшейся свите императора.

После уже всё прошло без эксцессов. Раздали всем подарки, Бурденко прикололи орден прямо к нательной рубахе. Вроде все начали стягиваться к машинам кортежа. Я об обещанной аудиенции не вспоминал. Мне от государя-батюшки надо только одно: чтобы он поскорее забыл обо мне, желательно, навсегда. В конце концов я Ли обещал дать императору ответ, если он задаст вопрос.

Но Николай смог меня удивить еще раз. Он что-то сказал свитским, повернулся, и пошел ко мне. Тут, правда, и расстояние было плёвое, метров пять, но всё же.

— У нас осталась еще беседа наедине.

— Да, Ваше Импе…

— Давайте по имени-отчеству, когда мы без свидетелей.

— С удовольствием, Николай Александрович.

Такой привилегии у меня не было. Помнится, в прошлые разы дозволялось обращаться «Государь».

— Вы мне покажете свой кабинет?

— Прошу, — я махнул рукой в нужном направлении, и пошел рядом.