С Бурденко я попрощался на последнем обходе. Видно было, что он тяготится своей ролью в случившемся. И я напомнил ему, что жду в Базеле в любое время. Неважно даже, сдаст ли он экзамен на врача, или нет. Это я ему и сам могу устроить.

Вера Игнатьевна молчала, и даже вроде избегала меня. Только когда я уже садился в повозку, подошла, перекрестила, и, обняв, поцеловала в щеку.

— Помогай вам Господь, — сказала она. — Верю, у вас всё получится.

— И вам того же. Прошу только, не ленитесь, напишите хотя бы статью о своей перевязке. А лучше — несколько. Это стоит затраченных усилий. Обещайте.

— Куда от вас денешься, — вздохнула она. — Придется обещать.

Пожалуй, только на вере всё пока и держится. Если приплюсовать к прошедшему времени дорогу — а это в лучшем случае неделя, и предположить, что поиски и эвакуация Агнесс займет минимальные сроки… Что там с раной произойдет?

Когда Жиган накануне сообщил, что места в поезде до Пекина нашлись, я подробности не уточнял. Да хоть в солдатской теплушке, мне какая разница? Комфорт — дело хорошее, но сейчас важнее скорость. Часики тикают, а в голове всё мелькают картины возможного развития событий, с патологоанатомическими подробностями. А это радости не несет совершенно никакой.

На вокзал мы приехали рано, до отправления поезда оставался еще час с хвостиком, но народу тут было намного больше, чем в мои прошлые визиты сюда. Кому война… Местные на базировании здесь большого количества войск изо всех сил делали гешефт. Продавцы еды и всяких нужных мелочей, попрошайки, носильщики — всего хватало с избытком. Несмотря на раннее утро — солнце только недавно взошло, жизнь кипела. Спасибо Жигану, который взял на себя роль ледокола, в кильватерном следе которого я с легкостью преодолевал толпу.

Ого, а мы первым классом едем! Тит Кузьмич и тут показал себя талантливым решателем проблем. Под первый класс отведено всего четыре купе, в оставшейся части вагона расположился второй, его заняли офицеры и чиновники рангом пониже. Меня отдельное купе порадовало только тем, что можно отгородиться от остального мира. Вот уж чего не хотелось, так это общаться с кем бы то ни было. А я проходя по вагону, как минимум однажды услышал свою фамилию, произнесенную специальным секретным полушепотом.

Купе оказалось старым, но добротным: обитое мягким, чуть вытертым в местах для сидения сукном, с небольшим столиком у окна, зеркалом и тремя крючками для одежды. Я поставил свой саквояж, и Жиган тут же начал раскладывать вещи — в пути нам предстоит провести не один час, всё нужное должно быть под рукой.

— Поехали, Евгений Александрович? — спросил он, когда поезд дрогнул и пошёл.

Я кивнул, не открывая глаз. Под голову подложил скатанный плед, устроился у окна. Помню, кто-то из фигурантов «дела врачей» писал в мемуарах, что для убийства времени в камере сочинял в голове учебник. Вот и я сначала пытался писать. Положил на столик тетрадь, начал главу о перитоните. Этиологию и патогенез решил пропустить. Быстренько набросал классификацию, начал расшифровывать каждый пункт… Рутинная писанина привела к желаемому результату: слова поплыли, карандаш прочертил длинную черту через половину страницы. Я закрыл глаза — и провалился в дремоту, последовав примеру Жигана.

Вроде и снилось что-то, похожее на бесконечный переход из кабинета в операционную, в котором возникают бестолковые и нелепые помехи, а вместе с тем я слышал шаги пассажиров в коридоре, тихие разговоры проводника, предлагающего чай. Проснулся я от чувства, что пора встать и прогуляться до удобств. Посмотрел — за окном темно. У нас горит ночник. На часах — половина двенадцатого.