— Эй, карлы, не возитесь!

   — «Обыкновенно думают, — начал чтение доктор Стефан, — что господство и слава на небесах более принадлежат мудрым, чем простым людям на том основании, что у Даниила сказано: «И разумные будут сиять, как светила на тверди, и обратившие многих к правде — как звёзды, во веки, навсегда». Но не многие знают, кого следует понимать здесь под именем смыслящих, то есть разумеющих и оправдывающих...

Небесное разумение есть внутреннее разумение, получающее начало своё от любви к истине не ради какой-либо славы мирской или какой-либо славы на небесах...»

   — Скучно! Скучно! Скучно! — завопил Захарка, а Ванька Соловцов, незаметно выбравшийся из комнаты, вдруг влетел с детишками кухонной прислуги.

Наученные Ванькой, дети устроили круг, начали игру в каравай.

Артамон Сергеевич вспыхнул, но орать на карлов и на детей при докторе Стефане да при новом человеке Иване Максимове не решился. Захарка всё увидел, всё понял.

   — Вон! Вон! — затопал он яростно ногами, схватил стул и швырнул в Ваньку Соловцова.

Тот охнул и повалился замертво.

Дети кинулись прочь, Захарка за ними, а Соловцов лежал и егозил ногами от боли.

   — Дозвольте? — сказал Максимов и склонился над беднягой.

   — Где злодей Захарка?! — взъярился Артамон Сергеевич. — Сыскать!

Искали и не нашли. Хитрый карла умел исчезать, будто шапку-невидимку надевал.

Лекарь закончил обследование.

   — Сломаны два ребра. Я его вылечу.

На том и закончился длинный, умный вечер.

8

Суета одолела Артамона Сергеевича. До Рождественского поста оставалась неделя, а представить царю и царице нужно четыре новых комедии.

Текущие дела тоже были не ахти какие весёлые.

От воеводы Ивана Мещеринова наконец-то пришёл отчёт о летних боях под стенами Соловецкого монастыря. У стрельцов убито тридцать два человека, восемьдесят ранено. Перебежал из монастыря чёрный поп Митрофан, сообщил: запасов у осаждённых лет на десять. Правда, среди защитников монастыря пошли нестроения. Бельцы, а их не меньше трёх сотен, не велят попам и монахам молиться за царя. Атаман Самко даже грозился прекратить оборонять монастырь, если попы не перестанут возносить молитвы за царя: он-де велик в едином — в надругательстве над заветами отцов и дедов.

Таким сообщением государя не порадуешь, и Артамон Сергеевич к огорчительному делу подбирал два-три добрых, бодрых. Но теперь из добрых было одно: запорожский кошевой гетман Серко с князем Каспулатом Черкасским да со стольником Леонтьевым ходили в Крым, за Перекоп. Разбили татарские заставы, освободили из неволи многие сотни христианских душ. Такое послание в радость, но Серко прислал ещё одно, вроде бы весьма приятное, а по сути своей — бунтарское:

«Гетман Войска Запорожского Пётр Дорошенко в присутствии чина духовного со всем старшим и меньшим товариществом и со всем своим войском и посполитыми людьми пред святым Евангелием присягнул на вечное подданство вашему царскому величеству...»

Старый, упорный враг Дорошенко, с городами, с войском, с народом, преклонился под руку царя. Но совершено-то всё это помимо гетмана Самойловича. Князь Ромодановский о сём знать не знает.

Далее Серко то ли простодушно, то ли с особой хитростью сообщал: «А мы присягнули гетману Дорошенко, что он будет принят вашим царским величеством в отеческую милость, останется в целости и не нарушен в здоровье, в чести, в пожитках, со всем городом, со всеми товарищами и войском, при милости и при клейнотах войсковых, безо всякой за прошлые преступления мести от всех неприятелей: татар, турок и ляхов — будет войсками вашего царского величества защищён».