— Жуть! — Артамон Сергеевич весело подвигал змеиными звеньями. — Не заклинит? Не порвётся?

   — На ремнях! — объяснил Федот. — Надёжно.

   — Глаза бы пострашней.

   — Будет исполнено! Сам, боярин, испугаешься.

   — Я-то?! — Артамон Сергеевич усмехнулся. — Вокруг меня змеюга на змеюге. Привык к шипенью. А где твой брат?

   — С неделю как из деревни приехал. Нам великий государь деревню пожаловал. — Федот поклонился. — Спасибо, Артамон Сергеевич, за память. Брат храм расписывал, да с лесов сверзился.

   — Господи!

   — Обошлось... Вот только иконы стал писать... по-крестьянски.

   — Отчислили из Оружейной?

   — Да нет. Он вроде бы и здоров. А на досках то избу какую-нибудь напишет, а то и вовсе — дерево али мальчонку... Я к нему и так и сяк, а он своё: «В детских глазах свет».

   — Привези мне иконы его писаньица. Да и самого. Возьму деревья райские красить.

Простился с Федотом — в каретку, погнал в Мещанскую слободу, в школу.

А великого канцлера всея России дальше крыльца сторожа пустить не хотят. Оба немцы.

   — Покуда идёт дейстфо, приказано никофо не пускать!

   — Я — Матвеев!

   — Никофо! — рявкнул один из сторожей.

   — Я приехал проверять, как дело идёт.

   — Ни-ко-фо! — погрозил пальцем другой сторож и ткнул пальцем в окошко. — Смотри, проферяй.

Артамон Сергеевич засмеялся, покачал головой, но спорить не стал. Прильнул к окну.

Просторную светлицу разгораживал огромный сермяжный холст. Посреди залы в креслице восседал бакалавр Иван Волошенинов. Ему Матвеев доверил ставить сразу три комедии: Темир-Аксакову, Иосифову и Егорьеву.

Бакалавр махнул рукой — и с двух сторон выбежали мальчики в лазоревых рубашках, потянули холст в разные стороны. Открылась сцена. На сцене толпа в белых долгополых одеяниях — иудеи. Это был хор. Запели. Пение было слышно во дворе.

   — Иаков жил в земле странствования отца своего Исаака, в земле Ханаанской. Сын его, Иосиф, семнадцати лет, пас скот отца своего вместе с братьями своими, будучи отроком, с сыновьями Валлы и с сыновьями Зелфы, жён отца своего.

Тут на сцену вышли мужи, одетые в зелёные плащи. Объявили:

   — Мы дети Иакова и Лии, нелюбимой жены отца нашего, — и каждый назвал себя: — Рувим, Симеон, Иссахар, Завулон, Левий, Иуда.

И вышли мужи в фиолетовых одеждах, и объявили:

   — Мы сыновья Иакова от служанок жён отца нашего, от Валлы и Зелфы, — и назвали себя: — Дан, Неффалим, Гад, Ассир.

И вышел муж в одеждах шёлковых, разноцветных, и сказал:

   — Я сын неплодной Рахили и отца моего Иакова. Я — Иосиф.

И вышел отрок, и сказал:

   — Я — Вениамин, младший сын Рахили.

Снова запел хор:

   — И доводил Иосиф о братьях своих худые слухи до отца их Иакова, зовомого Израилем. Израиль любил Иосифа более всех Сыновей своих, потому что он был сын старости его; и сделал ему разноцветную одежду.

Пели ладно, громко.

Иосиф взошёл на ложе, лёг и заснул.

   — И был ему сон, — пропел хор.

Тут Иосифовы братья вошли в снопы и закружились по сцене.