Бывший патриарх Никон уличён был письменными доносами и доносчиками явными в непристойной монаху гордыне, в злых выходках против святейшего Иоакима.

Царь Фёдор Алексеевич с постановлениями Собора согласился, и в Ферапонтов монастырь думный дворянин Иван Афанасьевич Желябужский да архимандрит Павел повезли государев указ.

Указ гласил: перевести старца Никона из Ферапонтовой обители в Кирилло-Белозерский монастырь, в церкви ему стоять с молчанием, кресты его снять, надпись срезать, лишить чернил и бумаги. Все лекарства сжечь. Попа Варлаама и дьякона Мардария отвезти в Крестный монастырь на остров Кий.

Слушал Никон Желябужского со вздохами, отвечал спокойно. Все наветы отвёл, напраслину разоблачил. Одно признал: Иоакима в молитвах не поминает.

   — Вологодский архиепископ Симон писал в монастырь, чтоб Бога за него молили, за владыку, ибо от патриарха учинилось много зла. Я своим попам молить Бога за Иоакима не запрещаю, а сам не молюсь, вижу, как он гонит меня в пустыне моей, губит немилосердно.

Постановления Собора и царский указ Никону зачитывали в храме в присутствии монастырской братии.

Желябужский и архимандрит Павел смиренно просили старца, чтобы он, покорясь Собору, молил Бога за святейшего патриарха Иоакима, увещевали непристойных слов не испускать.

Никон всё это стерпел, но как пошёл из храма, так и возгремел во всеуслышание:

   — Стану Бога молить за великого государя, за вселенских патриархов, а за московского — шиш! Да и патриархом-то его, хоть клещами из меня рвите, — не назову.

Бешеным изюбрем реви — дела не поправишь: привольное житье в Ферапонтове кончилось. В который раз низвергли низвергнутого.

Всего на трёх подводах везли старца в Кириллов. С Никоном ехали трое служек, повар, келейник.

Первую пещерку на берегу Сиверского озера бывший архимандрит московского Симонова монастыря старец Кирилл выкопал в 1397 году.

Никону предоставили не пещерку, а две келии. Между келиями тёплые сени, в сенях четыре чулана с чердаками. Позади сеней ещё одни — холодные, в них ещё два чулана да две тёплые вышки. В холодных сенях шесть окон. В келиях — восемь.

Привезли Никона в Кириллов монастырь 4 июня. Ветер дул ледяной, после обеда снег повалил. Пришлось затопить печь, а она угарная.

Никон перебрался в каморку на вышке, печь приказал разломать и переложить.

Здесь, на вышке, навестил его архимандрит Павел. Пришёл за благословением на дорогу, а заодно попытать счастья: уговорить, чтоб оставил вражду к патриарху.

Лицо у Никона было измождённое, плечи опущены, в голосе невыплаканные слёзы.

— Когда мне допрос учинили, зачем я в Воскресенский монастырь отошёл самовольством, государь Алексей Михайлович говорил, что за смирение в патриархах можно быть — Иоакиму. Был бы святейший Иоаким и вправду смиренным, явил бы милость ко мне, не велел бы меня напрасной смерти предать. Здесь, в Кириллове, вижу, теснотой хотят свести Никона в могилу. А я за него Бога молить обещаюсь. И патриархом называть обещаюсь. — Слёзы так и покатились по щекам прежде такого грозного, такого великого старца. — Бью челом святейшему Иоакиму и государю пресветлому, пусть не забирают у меня попа Варлаама да диакона Мардария. Большего не прошу.

Кончилась шумная жизнь. Не стало забот о строительстве, о хозяйстве. Оставалось молиться да перебирать в памяти пережитое.

Поверил наконец — будущего для него у Бога нет. Даже челобитной теперь не напишешь: ни чернил, ни бумаги. И чтобы не изводить себя напрасным гневом — его и обрушить не на кого, взялся мастерить кресло, а на спинке, по верхней кайме, — резные письмена, те же, что на крестах писал.

4

Фёдор Алексеевич поправился к Пасхе.