Допустили к болящему старца Симеона Полоцкого. Учитель принёс свёрнутую в колесо берёзовую ленту.

   — Знаешь, государь, что это такое?

   — Не знаю.

   — Пастуший рожок. — Симеон вытянул ленту в трубу, а в узкое место вставил дудочку из бузины. — Подуй.

Фёдор Алексеевич подул, и по спальне прокатился счастливый голосок рожка.

   — Шёл базаром — вот и купил, — сказал Симеон.

Царь ещё разок гуднул и покосился на травы с цветами: без него весной рожки загудут.

   — Я после себя брата Петра в царях оставлю. — Поглядел на учителя строго, гневно: не возражай!

   — Я только что встретил доктора Блюментроста. Сказал, что твоя болезнь, нудящая тело, не смертельная. — Глаза у Симеона были честные. — Великий государь, дозволь слово молвить.

   — Говори. — У Фёдора от затаённой радости глаза щипало.

   — Ты, великий государь, нужен людям. Кинулись в ноги мне несколько человек на Ивановской площади: умоли-де самодержца суд судить.

   — Какой суд? — не понял Фёдор Алексеевич.

   — В том-то и беда. Людей без суда под замком держат, у кого — отца семейства, у кого — жену, иные в безвестности по полугоду сидят, иные по году.

   — Так всех же выпустили! Батюшка Алексей Михайлович пожаловал.

   — Этих не выпустили. Суда над ними не было.

Фёдор приложился к дудочке, гуднул, гуднул и выгудел Богдана Матвеевича Хитрово — аж взмок, как бежал.

   — Свет наш несравненный, что стряслось?

   — Гужу.

   — Диво ты наше дивное! Я ведь с радостью — твоя болезнь не страшная. Скорым обычаем её не вылечишь, но весною будешь как маков цвет.

И тут в государеву опочивальню вошёл князь Никита Иванович Одоевский, а за ним Яган фон Розенбург, Лаврентий Блюментрост, аптекарь Крестьян Эглер, а далее толпой бояре.

   — Великий государь, — глаза у Никиты Ивановича светились ласково, — всё слава Богу. Потерпеть придётся, но молитвами Пресвятой Богородицы забудешь о немочах. Доктора мазь составили, пластырь у них тоже готов, а покуда лекарство прими.

Лечился Фёдор Алексеевич с удовольствием. Когда врачи отошли от постели, сказал:

   — Покуда вы, бояре, на глазах у меня, хочу дать указ. Дума не разъехалась по домам?

   — Все на местах, великий государь! — радостно объявил Хитрово. — Все семьдесят.

   — Вот пусть и дадут тотчас ход моему царскому слову. Повелеваю ныне и впредь решать дела всех, подвергнутых предварительному заключению в Разбойном приказе, без промедления. Колодников, на ком нет вины, а коли есть, так невеликая, не страшная, освобождать без всякого задержания. Если же судьи быстро дела решить затрудняются — докладывать о том мне, великому государю.

Богдан Матвеевич, слушая запальчивый указ юного царя, покряхтывал: всю чиновную братию против себя настроит. Скорые суды лишат подьячих и дьяков лакомого куска — на взятках ведь терема строятся.

   — Отпускаю вас, господа, к делам, — сказал Фёдор и, уловив в лице Богдана Матвеевича скрытую улыбочку, сдвинул брови. — А ко мне тотчас пришлите великих посольских дел оберегателя боярина Артамона Сергеевича.